I

В начале 1824 года с фрегата "Крейсер", стоявшего в заливе  Святого Франциска, в Калифорнии, бежало несколько матросов, преимущественно музыкантов. Были некоторые основание подозревать, что побег состоялся не без соучастия францисканских монахов, управлявших миссиями и издавна уже крайне нуждавшихся в музыкантах. Поимка бежавших была весьма затруднительна, так как при содействии испанцев, и особенно начальников миссий, беглецам очень легко было укрыться где-нибудь поблизости, до тех пор, пока представится случай отправить их далее. Переписка с местными властями, очевидно, не могла ни к чему привести, кроме потери времени, и только дала бы бежавшим еще более удобства укрыться. Потому командир фрегата, известный Михаила Петрович Лазарев (впоследствии адмирал и начальник черноморского флота), решился действовать сам и принять немедленно решительные меры для скорейшей поимки бежавших. Это поручение он возложил на меня. По соображении разных обстоятельств, принят был предложенный мною план, который состоял в том, чтоб отправиться немедленно ночью же с вооруженным отрядом к миссии Св. Франциска, направляясь притом такою дорогой, на которой никто не мог бы нас встретить и предупредить в миссии о нашем движении. Захватив начальника миссии врасплох и доказав ему основательность наших подозрений о соучастии членов миссии в побеге музыкантов, я надеялся убедить его, для очищение себя от подозрений, оказать мне немедленное и деятельное участие в поимке беглых, обещая в таком случае оставить все дело без последствий, если бы из признание бежавших и оказалось после соучастие кого-либо из испанцев. Я хотел прибавить, что в случае, если беглецы будут пойманы, вследствие одних только моих распоряжений, и сделают подобного рода показания, начальнику миссии останется пенять на самого себя за неприятные последствие дела. С другой стороны, безотлагательным появлением в ближайшей миссии я надеялся перерезать путь бежавшим, которые не могли, во всяком случае, быть еще далеко, так как побег произошел только вечером того дня. Дорога, выбранная мною, была весьма трудная: она шла большею частью по мокрому песку обнаженного морским отливом прибрежья; но отряд делал всевозможные усилия, не останавливаясь даже ни на минуту для отдыха; и перед рассветом, едва только можно было различать ближайшие предметы, мы входили уже в миссию Св. Франциска, направляясь к воротам главного здания. Как ни старались мы идти тихо, но все же не могло не быть некоторого шума при проходе вооруженного отряда. Вследствие ли этого шума, а может быть и случайно, только когда мы проходили мимо казы^[1] сержанта, начальствующего отрядом испанских солдат, охранявших миссию, окошечко отворилось и высунулась голова этого, очень знакомого мне и очень любившего меня, сержанта. Когда я прежде почти ежедневно приезжал в миссию, отчасти по хозяйственным делам экспедиции, отчасти для того, чтобы заниматься с начальником миссии изучением испанского языка, приветливый сержант никогда не упускал, при проезде моем мимо его казы, раскланяться со мной и перекинуться несколькими словами, а иногда и убедить меня выпить ароматического молока, не сходя с лошади. Увидев теперь меня входящим в миссию с вооруженным отрядом и самого вооруженным с ног до головы (тогда револьверов еще не было, и поневоле брались пары две пистолетов), он остолбенел от удивления, и единственное слово, которое он мог выговорить, было: "Ага! дон Деметрио!" Вслед за тем окошечко захлопнулось. Мы подошли между тем к главному зданию миссии. Я велел тихонько постучать в ворота: внутри послышался шум, но ответа не было. Постучали в другой раз; боковое окошечко приотворилось, но сейчас же опять захлопнулось; послышалась беготня, но на мои слова, чтоб отперли, не было никакого ответа, и даже водворилась глубокая тишина. Тогда мы начали сильно стучать в ворота прикладами. На этот раз окошечко совсем отворилось, и показалась голова начальника миссии, фанатического падре Томаса (отца Фомы). Его лице, и без того всегда суровое и как бы сердитое, выражало в высшей степени изумление и негодование. "Que quieres hombre?" (буквально: "что ты хочешь, человек?" — фамильярное выражение, соответствующее нашему "что угодно?"), закричал он голосом, в котором слышалась и досада, и в то же время какой-то, как бы нежный, упрек, так как он очень любил меня. Не слушая, что я ему говорил в ответ, он излился целым потоком личных мне упреков, за то что я будто бы столько времени его обманывал, уверяя его, что соединение такого числа русских судов в заливе Св. Франциска было дело случайное,^[2] в что мы не имели ни малейшего намерение насильственно завладеть Калифорнией, между тем как настоящее появление мое с вооруженным отрядом обнаруживает наконец давно питаемый нами замысел, и пр. и пр. Мне большого труда стоило остановить стремительный поток его слов и вразумить его, что я вовсе не имею намерение ни сделать его мучеником, ни доставить ею. случая к геройскому сопротивлению (он сгоряча наговорил мне в о мученичестве, и сопротивлении вроде Саррагоссы,^[3] бывшем тогда еще в свежей памяти, и т.п.). Мне нужно только, объявил я,  чтоб он оказал немедленное содействие к поимке беглых музыкантов, если хочет очистить себя от подозрение в соучастии к их побегу и даже, может быть, в склонении к тому. Я прибавил, что если беглецы, унесшие с собою, как было известно, оружие, будут оказывать вооруженное сопротивление,^[4] и окажется необходимым употребить силу, то я беру все на себя, чтобы не подвергать испанцев опасности. Теперь же прошу только напоить меня шоколадом,^[5] а людей моих накормить и отвести им место, где бы они могли отдохнуть спокойно, а не такое, какое он отвел нам однажды, чтобы вынудить нас согласиться, что есть чистилище,^[6] за все расходы я обещал заплатить. Хотя слова мои были ему очень досадны и, видимо, задели его за живое тою уверенностью, какую я показывал относительно участие испанцев в побеге, он однако успокоился относительно главной, воображаемой опасности и уже не слишком стоял за приобретение музыкантов, и освободясь от страха насильственного овладение нами Калифорнией, явился очень сговорчивым насчет всего остального. Ясно было, что он разыграл передо мною только комедию и что ему легко было поймать бежавших, которые были у него вероятно где-нибудь под рукой, и во всяком случае, не далеко. Он велел сейчас же созвать всех наличных вакеров,^[7] то есть конных пастухов, и, пошептавшись о чем-то с ними и со своим майордомом (majordomo —собственно: дворецкий, заведывающий хозяйственною частью в миссии), при мне отдал громкое приказание ехать по разным направлениям, — одним чтоб отыскивать бежавших, другие ближайшие миссии и алдеи (деревни) чтоб известить о побеге давая по дороге знать о том и всем пастухам, которые будут попадаться при стадах. Разумеется, бежавшие были скоро найдены и выданы нам.

Я привел этот рассказ в начале статьи о состоянии Калифорнии в 1824 году, чтобы показать, в каком отношении находились мы тогда с испанцами. Следующий рассказ покажет, как смотрели на нас индейцы, составлявшие вместе с испанцами два главные разряда тогдашнего население Калифорнии.

Однажды в президии (крепостце) Сан-Франциско я проходил с покойным приятелем моим, Феопемптом Лутковским^[8] мимо тюрьмы, где содержался тогда под усиленным караулом, закованный в страшных цепях, индеец Помпонио, наводивший перед тем ужас на всю Калифорнию, — один из тех людей, которых победители зовут разбойниками (как и его звали испанцы), но которые в глазах побежденного народа или племени имеют значение национальных героев вроде Робин-Гуда и ему подобных. Этим сочувствием население и объяснялись успехи Помпоние и трудность поймать его, так как он везде имел связи и отовсюду получал известие и предостережения. Когда он был впоследствии поставлен на очную ставку с жившими вместе с ним в одной миссии индейцами, которые поэтому должны были хорошо знать его, ни один из них не показал виду, что его знает; все отреклись и отрицали упорно, чтоб это был настоящий Помпонио. Конечно, в этом могло участвовать и фантастическое представление, что Помпонио поймать невозможно, но вернее, что главным побуждением к отпирательству было нежелание его выдать, открыв свои с ним сношения. Надо сказать, что в моих начальных разъездах по Калифорнии мне не раз грозила опасность попасться в руки Помпонио: и были действительно случаи, что ни один испанец не отваживался провожать меня в иные места, где предполагалась шайка Помпонио, и я должен был проезжать эти места один, руководствуясь только данными мне общими указаниями. Были даже случаи, когда, по расположению ко мне, просто не пускали меня и прятали лошадей. Мне, впрочем, нельзя было обращать внимание на подобную опасность, так как по своей должности, и по беспрестанным поручениям, какие давал мне начальник экспедиции, я не мог отлучиться надолго с фрегата и получал от Лазарева дозволение на разъезды всегда на самый короткий срок. Чтобы выиграть время, мне почти всегда необходимо было для сокращение расстояние выбирать ближайшие, хотя бы опасные и неудобные проезды: по прямой дороге в Санта-Крус, сокращавшей путь на десяток верст, мы должны были, например, пустив лошадей вперед на произвол, пробираться ползком по обсыпающемуся гребню хребта гор, сидя на нем верхом и имея по обе стороны пропасти. Но возвращаюсь к описываемому случаю. В то время как мы проходили, как сказал я выше, мимо тюрьмы, где содержался Помпонио, он сидел у дверей снаружи, где ему было дозволено погреться на солнце, как единственном источнике тепла в этой тюрьме даже и зимой, которая, конечно, не страшна вообще в Калифорнии, но в жилье без печей все-таки чувствительна в Сан-Франциско, где термометр доходит до точки замерзания. Помпонио учтиво и приветливо поклонился нам, а чрез минуту один из караульных солдат, догнав нас, сказал мне, что Помпонио хочет о чем-то попросить меня. Зная, что там у заключенных в обычае просить вместо милостыни пахитоску или сигару, я сказал, что не курю ничего и потому таких вещей не ношу при себе; но как у Лутковского нашлась сигара, и мы рады были случаю видеть поближе Помпонио и поговорить с ним, то мы воротились, подошли к нему, и мой спутник подал ему сигару. Он взял, поблагодарил нас на чистом испанском языке, но сказал, что он не за тем звал нас. "Мне хотелось с вами поговорить, дон Деметрио!" — сказал он мне. "Я хотел сказать вам: знаете ли? Ведь вы два раза были в моих руках. И какой был соблазн! И как разбирала меня охота укокошить этого испанца, Хозе де-ла-Крус, который был тогда вашим проводником. У! я бы всех их истребил! Но из-за вас я пощадил и его!" Тут он мне подробно рассказал все обстоятельства одного из таких случаев, а именно, при проезде моем по одному заброшенному десятки лет пути, о возможности проезда по которому едва сохранилось предание в семействе этого Хоза де-ла-Круса, моего проводника. Помпонио прибавил, что когда мы с Хозе спустились в самую глубину пропасти, чтобы напиться из бегущего по дну ручья, и сойдя с лошадей сели под огромною чагою и рассуждали о необычайном размере и прямизне калифорнской сосны, он был в нескольких шагах от нас, за кустами, так что слышал наш разговор. Он говорил, что сначала хотел было показаться мне и поговорить со мною о том, что его больше всего занимало, но боялся, чтобы мы по недоразумению не стали стрелять, и тогда шайка его, проснувшись, могла бы прибежать и напасть на нас, прежде чем объяснилось бы недоразумение. "Но за что же ты меня-то пощадил, когда ты, как известно, не щадил никого, кто только попадался тебе в руки? спросил я его". — "За то что вы и сами по себе были всегда ласковы и милостивы к бедному индейцу; ведь вас довольно знают везде, и в миссиях и ранчериях; но кроме того, ведь мы знаем, что вы пришли отнять эту землю у проклятых испанцев и освободить бедных индейцев! Индейцу тогда будет хорошо!"

Приведенные нами случаи, характеризуя наши отношение с испанцами и индейцами, как нельзя яснее свидетельствуют о тогдашнем относительном положении Калифорнии и русских владений в Америке. Занятие Калифорнии русскими, какое предполагалось самими жителями этой страны, казалось и самим наиболее заинтересованным в том сторонам и очень естественным, и очень возможным. Оставалось только приискать такую форму соглашения, которая могла бы прочным образом связать выгоды России с выгодами и желаниями населения, и чрез это образовать с самого уже начала прочную силу. Этот вопрос я надеялся разрешить очень просто, разъяснив только обеим сторонам без обольщение и натяжек разумные требование обоюдной выгоды и справедливости. Прибавлю, что хорошее знание испанского, а отчасти и латинского языков, делали меня и вообще необходимым посредником во всех сношениях с жителями, а заведывание хозяйственною частью экспедиции, уже по самым служебным моим занятиям и поручениям, ставили меня в прямое соприкосновение со всеми классами население в Калифорнии. Я имел доступ в домашний круг многих семейств и был как родной принят в доме сестры президента провинции. С другой стороны, по служебным поручениям и по собственному желанию, мне удалось объездить значительную часть Калифорнии и наглядно ознакомиться со свойствами страны и расположением местностей, так что я по справедливости мог думать, что едва ли кто тогда мог лучше меня и знать тогдашнее положение Калифорнии, и предугадывать ее будущность.