Разговор о терминах, в которых современники описывали явления политической культуры, может включать многие другие аспекты помимо такого частного вопроса, как значение слова "фракция". Ведь проблема политического языка, восприятия смысла политики для простых избирателей и их лидеров, отражение в них ритуализировавшихся политических процедур необыкновенно многогранна.^[71]

Бесконечное число документальных свидетельств об огромном внимании современников к партийной политике, начиная с 1820-х годов до Гражданской войны, непрерывность партийных традиций даже в ходе кровавого военного конфликта, расколовшего страну, напряженная партийная история конца века - все эти обстоятельства стимулировали поиски некой теоретической модели, которая бы объяснила или хотя бы обобщила представления об особенностях американской истории этого периода.

Поскольку американские партии формировались "стихийно", вырастали из практики функционирования еще молодого государства, не одно поколение исследователей опиралось в своей работе на методы структурно-функционального анализа.^[72] Он-то и запустил процесс выстраивания схем и моделей партий и двухпартийной системы, описывающих функции, динамику партийно-политической системы, включающих механизм выборов, деятельность федеральных и штатных органов власти, политическое поведение электората, восприятие партий, политическую самоидентификацию и т.п.

При существенном разбросе мнений (основанных на структурно-функциональном анализе, а также на этнокультурном, бихевиористском и синтезирующем структурный и социальный анализ и т.п.) о сроках появления двухпартийной системы, о значении деятельности партий в развитии страны. Последние 40 лет в историографии сохраняется определенный консенсус. В его основе — убеждение в том, что собственно двухпартийная система сложилась к 1840-м годам, и что существовал особый "партийный период" в политической истории США - с 1830-х годов до рубежа XIX-XX вв., когда роль партий в различных сферах американской жизни была особо значима.^[73] Обозначался также "субпериод" - с 1830-х годов до Гражданской войны - своего рода партийный "золотой век", образец ответственной перед избирателями партийной системы. "Партийный период" - с 1830-х годов до конца XIX в. - не был внутренне однородным. По различным параметрам (структурно-функциональным, политико-правовым, политико-культурным и другим) его принято условно подразделять на несколько этапов: до гражданской войны (antebellum), "позолоченный век" (1865-1880), закат партийной эры (на рубеже XIX-XX вв.).^[74]

Принимая как аксиому идею о "партийном периоде", можно утверждать, что в течение достаточно длительного отрезка своей истории политические партии США играли особо важную роль в жизни страны, определяли многие параметры деятельности политической и в более широком смысле - общественной системы, были своего рода визитной карточкой США.

Главные аргументы в поддержку парадигмы "партийного периода" связаны с тем, что политические партии в 1830-1890-е годы выполняли беспрецедентные по масштабам задачи по политической мобилизации населения и управлению государством на самых разных уровнях власти. Это были задачи, несопоставимые ни с функциями политических организаций, действовавших одновременно в других странах, ни с предыдущими или последовавшими партийными структурами в самих США.^[75] Пять основных утверждений составляют костяк парадигмы "партийного периода": противоборство двух основных партий определяло ход всех наиболее важных выборных кампаний, при этом в проведении кампаний главная роль принадлежала партийным организациям; партийные приверженности являлись доминантой поведения массы избирателей; законодатели разного уровня также руководствовались прежде всего интересами партий; государственные должности и контракты через систему патронажа раздавались за заслуги перед партиями, что, в свою очередь, позволяло рекрутировать "партийных работников" и собирать средства на предвыборные кампании; политика распределения экономических ресурсов (финансирование строительных проектов, выделение земельных участков, предоставление налоговых льгот, решения об инкорпорации финансовых и производственных предприятий), занимавшая главное место в повестке для легислатур и правительств штатов, направлялась местными партийными организациями.^[76]

Сформулированная почти сорок лет назад парадигма "партийного периода", похоже, выдержала испытание временем и практически не поблекла на фоне новых историографических явлений. Безусловно, такие достижения современной американской историографии, как применение более глубокой трактовки понятия "общественной сферы" (public sphere), расширительное толкование содержания "политики", выносили акцент исследователей за пределы деятельности партий на выборах, в государственных органах и законодательных собраниях. Однако изучение и "третьих партий", и многочисленных движений, не вовлеченных в орбиту влияния двухпартийной системы, и попытки пересмотреть отношение американцев-современников к проблеме политической власти - все это, вместе взятое, подтверждает верность парадигмы "партийного периода". Даже стремление к созданию "третьих партий" (к первой из них относят антимасонов) современные исследователи склонны считать доказательством силы партийного института, а не проявлением его слабости. «Американцы тяготели к созданию "третьих партий" не потому, что они искали непартийной политики, а как раз наоборот. Их идеалом была политическая общность, в которой та или иная партия открыто берет на себя ответственность за все, что она делает или не делает, и избиратели могут вознаградить или наказать ее в зависимости от потребностей. Основные партии не могли определять всех аспектов жизни общества, но они, скорее всего, представляли собой основной движитель политического развития того периода», - отмечает М.Э. Холт, участник круглого стола по вопросу о современном состоянии теории "партийного периода".^[77]

Пребывание в поле теории "партийного периода" может дать много ценного и для рассмотрения партий как "цивилизационного компонента", как активного созидателя собственно американской политической культуры. Парадигма "партийного периода" ценна и для выявления хронологии формирования специфической американской политической культуры и той ее ипостаси, которую представляли связанные и систему национальные партии. Ведь наряду с "верхней" существовала и "нижняя" граница этой темы. Если мы принимаем тезис о возникновении на рубеже первой и второй четвертей XIX в. уникальной для своего времени американской партийно-политической системы, то это еще не означает, что эта уникальность или исключительность была внеисторической, постоянной.

По мере того как ход мировой истории лишал США статуса единственного прибежища республиканизма и демократии, бледнел и ореол исключительности вокруг американской партийной системы. Конечно, специалисты продолжали говорить о таких важных, чисто американских "метках", как устойчивость "двухпартийности", иммунитет к вторжению в политический спектр левых или крайне правых партий, высокая технология проведения массовых политических кампаний.

К исходу "партийной эры" само отношение к партиям, содержание полемики сторонников и противников двухпартийной системы значительно изменились. Если в начале своего пути партии показали способность содействовать поступательному развитию политического и общественного процесса в стране и даже решению многих проблем экономического развития (зачастую подменяя слабые государственные структуры на местном уровне), то к концу XIX в. партийный механизм превратился в своего рода препятствие на пути назревавших преобразований. За пределами двухпартийной системы возникли "группы интересов", разнообразные социальные движения, которые апеллировали к правительству в надежде осуществить самые широкие требования - от антитрестовского законодательства до движения за предоставление права голоса женщинам, помощи городской бедноте и запрещения продажи алкогольных напитков. В итоге, с одной стороны, заинтересованность народа в политике переросла рамки, обозначенные двухпартийной системой, и не могла исчерпываться участием в партийных митингах и избирательных кампаниях. С другой, социальные и экономические функции государства вышли за пределы политики распределения ресурсов, в которой на протяжении почти всего XIX в. партии выполняли квазигосударственные функции.^[78]

Однако так же, как и вначале, отношение к партиям сопрягалось с восприятием американского общества, направлений и целей его динамики. Так, одни критики партий исходили из того, что в своей основе американское общество гармонично, и лишь партии порождают внутренние конфликты. Критики партий из стана прогрессистов, напротив, ратовали за ограничение сферы влияния партийных машин и за расширение полномочий государства с тем, чтобы решать проблемы далеко не гармоничного, на их взгляд, индустриального общества.^[79]

Если самим участием в обеспечивавшемся партиями и постоянно возобновляющемся электоральном процессе современники подтверждали отношение к партиям как неотъемлемой части их гражданского существования, то с признанием позитивной роли двухпартийной системы дело обстояло иначе. Такое признание никогда не было безоговорочным. Партиям постоянно приходилось преодолевать заметный негативизм. Кроме того, повторим, что отношение к ним практически непрерывно (и внутри "партийного периода") было противоречивым. Даже тогда, когда, начиная с 1830-1840-х годов, партии "явочным" путем доказали свою необходимость для эффективного функционирования политической системы, антипартийная риторика не выходила из моды.

Амбивалентность отношения к партиям - достаточно сложная и требующая особого внимания проблема. В данном случае хотелось бы подчеркнуть, что она никак не была связана с незрелостью самого двухпартийного института. Это означает, что неприятие партий не может объясняться всего лишь тем, что восприятие современниками как бы отставало от реального процесса врастания этих организаций в плоть политической и общественной систем. Так, например, еще в 1813 г. было опубликовано заявление (приписываемое Деуитту Клинтону): "Партии будут существовать во всех свободных странах, они неизбежно возникают на основе противоречивых взглядов на политические мероприятия, и в том случае, когда их деятельность удерживается в рамках умеренности, партии способны ...побуждать добродетельное  соперничество и предотвращать вылазки тирании и попытки притеснений".^[80]

Даже в апогее своего могущества американские партии, казалось, не преодолели полностью негативизма со стороны "неблагодарных" современников, а признание их позитивного вклада в деятельность политической системы развивалось параллельно с критикой партийной политики. Не случайно даже в 1888 г. Джеймс Брайс отмечал, что, готовясь к написанию раздела о партиях, он не мог сослаться ни на одно сочинение по этому предмету, что не может назвать ни одного автора, который взялся бы за беспристрастное описание деятельности того южного политического механизма, о котором вовсе не упоминается в конституции, или, что было бы еще интереснее, который взялся бы пояснить нам, какими соображениями руководствуются те люди, которые устроили этот механизм и ежедневно приводят его в действие...".^[81]

В отношении партий проявился в полной мере известный парадокс культурного развития, в соответствии с которым главное в культурной жизни осознается только тогда, когда перестает быть таковым. Не случайно, первые серьезные научные исследования американских партий увидели свет в пору проявления признаков кризиса в деятельности этого института и принадлежали перу их критиков, сторонников реформ в американской политической системе - Алберту Стикни (1879), Чарльзу К. П. Кларку (1878), Сэмюэлю Э. Моффетту (1894), Джеймсу С. Брауну.

Политическая культура Америки, какой она стала к середине века во многом благодаря политическим партиям, в большей степени была культурой массовой, или культурой массового избирателя, проявляющего свое постижение политической сферы жизни сквозь призму партийных пристрастий. В осмыслении современниками политических партий воплотилось восприятие общества, общественных противоречий, перспектив развития конфликтов. На этом и основывался новый политический стиль, в котором доминировали отношения "партия-избиратель", более демократичный, более открытый для представителей нового поколения лидеров - политиков-профессионалов. Эти политические деятели, с чьими именами связано появление собственно американских партий и "партийной" политической культуры, расценивали сами партии, конфликты в обществе, ключевые понятия ("демократия", "республиканизм" и т.п.) уже не так, как их предшественники из революционной когорты, опасавшиеся "разгула неограниченной демократии".

Безусловно, говоря о "более демократичной" политической культуре, нельзя не сделать ряд оговорок. Конечно, это была культура, в которой доминировали взрослые белые мужчины - те, кому принадлежало право голоса, те, кто мог пользоваться новыми политическими возможностями, если это и были всего лишь возможности войти в состав "партийной пехоты".

Работы по женской истории начала XIX в., и особенно 1840-1860-х годов, сыграли двоякую роль в отношении парадигмы "партийного периода": с одной стороны, они доказывали, что за пределами влияния партий оказывалась громадная часть политически активных женщин, с другой, подчеркивали значение представительниц социальной элиты в самой партийной политике.^[82] Прекрасное доказательство последнего утверждения - выход в свет в 1849 г. специального труда о женщинах периода войны за независимость, написанного женщиной. Элизабет Ф. Эллет, автор этой книги, писала о Марси Уорен, дочери Джеймса Отиса, активно переписывавшейся с Сэмюэлем и Джоном Адамсами, Джефферсоном и другими: "Редко можно найти женщину... возвысившуюся исключительно благодаря силе интеллекта. Говорили, что она разрабатывала систему аргументации, которой пользовались политические партии. Она была первой женщиной в Америке, кто обратился к миру с поучениями, издавая труды по вопросам политики и истории".^[83]

Исследования восприятия партий и политической культуры представителями групп, занимавших, на первый взгляд, маргинальные позиции, могут существенно дополнить эту сложную картину.^[84]

Опубликовано: Американская цивилизация как исторический феномен. Восприятие США в американской, западноевропейской и русской общественной мысли. М.: Наука, 2001. С. 95-122.