Позиция Ван Бюрена и его сторонников, их убежденность в том, что они действуют на стороне "демократии", или "большинства" в противовес "меньшинству" - антидемократически настроенным федералистам и их наследникам, потребности (в силу необходимости обеспечить заполнение огромного числа выборных должностей на всех уровнях власти) и возможности (при повсеместном распространении партийных организаций) общения с массовым избирателем - все это, вместе взятое, изменило стиль и мотивацию политического поведения в стране.^[35] Постепенно совершался переход от поддержки "лидеров", представителей "естественной аристократии", к поддержке партии, обладающей специфическим образом, за которым стояла особая программа. Ван Бюрен подчеркивал важность по возможности избегать "прихотей в названиях" партий, чтобы не затуманивать отношение к ним.^[36]

Партийные деятели поколения Ван Бюрена были первыми политическими лидерами Америки, которые "пошли в народ", вели беспрерывную агитацию лицом к лицу с избирателями в бесконечных путешествиях по самым отдаленным уголкам раздвигавшей границы "американской цивилизаций". Конечно, невозможно не заметить, что манипулирование голо- простых американцев, упрощение, вульгаризация политического курса стали неизбежным следствием этого приближения к народу.^[37] Что касается всепроникающего характера партийного раскола, его возможностей воздействовать на жизнь избирателей, то на этот счет сам Ван Бюрен не проявлял сомнений: "Две великие партии нашей страны, и меняли несколько раз свои названия, более полувека занимали противоположные позиции по всем главным политическим вопросам. Внутри партий сохранялась преемственность, а в их состав входили люди, проявлявшие, за редким исключением, одну и ту же приверженность к своей нации, одинаковые политические симпатии и разделявшие сходные взгляды на вопросы управления государством. Сыновья в основном воспринимали партийные приверженности отцов, целые семьи традиционно сохраняли верность своим политическим взглядам. В других областях простые люди могут подвергаться воздействию брачных уз, сектантских предрассудков, каких-то других сильных побудительных мотивов. Но не найдется силы, способной превысить мощь партийной организации (bias party organization), поддержка которой, и это справедливо для обеих партий, составляла главное пристрастие (master-passion) сторонников".^[38]

Ван Бюрена, разумеется, нельзя причислить к профессиональным историкам. Известно, напротив, что отсутствие систематического образования в какой бы то ни было из областей знания воспринималось самим политиком как один из непреодолимых недостатков, мешавших ему всю жизнь. Так что текст Ван Бюрена — это скорее смесь политического памфлета с мемуарами, и многое в нем от настроений неутомимого борца "партийного фронта". Тем не менее, идеи автора истории партий - сами по себе ценный и информативный источник для изучения восприятия партий современниками. Причем восприятия не на уровне ни граненного, элитарного научного анализа, а с позиций практического участника политического процесса. Если отбросить некоторую присущую "высокому стилю" середины XIX в. высокопарность и многословность, останутся глубокие и точные наблюдения. Исходя из своего политического опыта, Ван Бюрен имел веские основания заявить на финальных страницах истории партий о том, что противникам демократов довольно сложно ответить на вопрос о том, "какие преимущества получила страна" от их деятельности, что они сделали для процветания нации. Одновременно автор подчеркивает "преимущества, которые проистекали из деятельности демократической партии". К ним относится приведение к власти девяти из одиннадцати президентов, избранных со времени ратификации конституции. Именно столько, по мнению Ван Бюрена, глав исполнительной власти были признанными сторонниками курса демократов, а восемь из этих девяти - кандидатами, выдвинутыми самой демократической партией.^[39] Представительство "интересов и чувств большинства народа", "усердная и преимущественно успешная работа" по отстаиванию "духа" революции и "святого права на свободу мнений", поддержание в неприкосновенности "священной Конституции" и "равенства политических прав", составляющих "основу чистого республиканизма", - вот каковы заслуги демократической партии в интерпретации Ван Бюрена.^[40]

Конечно, и в приведенных выше фразах много патетического, но важно услышать в них главное - голос партийного лидера и "патриота", убежденного в органической связи истории партий с историей страны, редкий для того времени, но, тем не менее, поддержанный единомышленниками.

То, что восприятие партий, а через них и новой политической культуры Америки, продемонстрированное Ван Бюреном, не было явлением исключительным, доказывают скрупулезные исследования прессы и бумаг его современников.^[41] В то же время труд Ван Бюрена уникален именно потому, что в нем сконцентрированы и обобщены мысли о партиях, рассыпанные (по одной-двум беглым фразам) по многочисленным разрозненным страницам.

Однако в те годы были и другие авторы партийных "историй", позволяющих проследить отношение к тем или иным аспектам нового политического контекста. Ближе всего к труду Ван Бюрена стоит аналогичное произведение Джейбеса Д. Хэммонда. Правда, Хэммонд создал настоящее историческое исследование, плотный, насыщенный фактами нарратив, посвятив его борьбе политических партий в штате Нью-Йорк.^[42]

В отличие от Ван Бюрена Хэммонд не был человеком партии, а его произведение пронизано стремлением к "беспристрастности".^[43] Характерно, что Хэммонд уже не ставит вопрос об оправданности существования партий, они - неизбежная реальность американской жизни, плата, порой довольно высокая, за "возможность безраздельно пользоваться правом на свободу мнений, которое с колыбели пестует американского гражданина".^[44] Такой подход не случаен. Автор напрямую связывает деятельность партий с обеспечением условий для беспрепятственной реализации идеи свободы в обществе как таковой. Он с симпатией относится к словам губернатора штата Нью-Йорк Иноса Т. Трупа, заявившего при вступлении в должность в 1829 г. о том, что различия во мнениях относительно политического курса правительства неизбежно организуют массы людей "в две сплоченные партийные колонны". Эти партии - "колонны" крайне полезны, так как будут пристально следить одна за другой и обеспечивать широкое общественное обсуждение политических мер, к тому же они станут "взаимно ограничивать стремления к политическим эксцессам и коррупции". А если правящая партия погрязнет-таки в коррупции и злоупотреблениях, станет притеснять граждан, то большинство избирателей может свергнуть негодное правительство, проголосовав на выборах за смену администрации. Что это, как не прочная гарантия свобод граждан?^[45]

Хэммонд не раз свидетельствует о том, что для ньюйоркцев наличие партийного раскола - дело вполне привычное, они открыто идентифицировали себя с той или иной группировкой, а лидеры, избранные на посты в исполнительных или законодательных органах власти, отказывались от претензий на беспристрастность. "Обычно спикер палаты выступает перед законодателями с заявлениями о том, что будет проводить независимый курс. Если под независимостью подразумевается отказ от принципов партии, к которой я принадлежу, то не стоит ждать от меня независимого поведения. Я был избран в законодательное собрание партией, и тот пост, который я с гордостью занимаю, я также получил благодаря поддержке партии", - заявил в 1827 г. демократ Эрастус Рут при избрании его спикером одной из палат легислатуры Нью-Йорка.^[46]

Текст Хэммонда ценен не только свидетельствами о начавшемся процессе партийной самоидентификации политиков. Штат, истории которого посвящен рассматриваемый труд, в первые десятилетия XIX в. был полигоном для отработки отношения к самым разным инструментам борьбы за власть и влияние в обществе. Общественные движения, как это принято говорить, демократического толка взрывали наметившееся было "перестроение в две стройные" партийные колонны. И в иосприятии новых партий, и всей формировавшейся политической культуры не могли не отразиться сложные групповые и индивидуальные реакции на конфликты - социальные, экономические, морально-этические.

Среди множества нью-йоркских социально-политических контроверз конца 1820-х - начала 1830-х годов наибольшее внимание Хэммонд уделил антимасонскому движению.^[47] Движение противников масонского братства, начавшись в нью-йоркской глубинке, нашло сторонником во многих частях не только этого штата, но и Пенсильвании, а также Новой Англии. Для бедных фермеров, мелких ремесленников протест против масонского ордена означал протест против власть имущих и богатых, среди которых действительно было немало масонов. Поводом к началу возмущения послужила в 1826 г. криминальная история - похищение и убийство при невыясненных обстоятельствах, в котором молва обвинила масонов. Шумные толпы простого люда осаждали здания судов и присутственные места, требуя справедливости. Возникало ощущение возможных актов насилия вплоть до самосуда по отношению к представителям власти, сгоряча записанных без разбору в масоны. Тем не менее масонами действительно были многие политики местного и национального уровня, включая избранного в 1828 г. Эндрю Джексона. Поскольку в штате Нью-Йорк у власти находились демократы Ван Бюрена, и масоны и немасоны, массовое движение автоматически стало в оппозицию к демократам. В других штатах, где правительство контролировали противники демократов, антимасоны оказались на их стороне.^[48]

Самое любопытное, что очень скоро выяснилось: главным полем битвы с масонами станут избирательные участки, а вовсе не темные уголки, где было удобно поджидать злокозненных масонов. Складывается впечатление, что такой выбор инструмента борьбы против влияния неправедных и аморальных политиков был уже вполне естественным даже для далеко не просвещенных граждан - землепашцев, кузнецов, торговцев вразнос и прочих. "Осенью 1827 г. и зимой 1828 г. в западной части штата возросло число антимасонов, и очень рано они продемонстрировали намерение перевести этот вопрос (борьбы с масонами. - М.В.) в форму голосования на выборах". Поначалу речь шла только об отказе голосовать за кандидатов-масонов. "Это было изначально спонтанное движение самого народа, направленное не только против злоупотреблений политиков, но и против всякого подчинения бесчисленным политическим лидерам. Спонтанный взрыв народных устремлений не был кем-то организован или руководим. Его первой и главной задачей было добиться законности с помощью избирательной урны", - писал Хэммонд.^[49] Но естественным следствием этого стремления добиться своего с помощью конституционных средств было "непреднамеренное" обращение возмущенного народа к опробованному и, похоже, единственному инструменту реализации этих самых конституционных возможностей - к организации антимасонской партии. Хэммонд так и пишет: "Хотя и не сразу, политическое антимасонство приняло форму организованной партии".^[50]

Сами антимасоны не только создали партию, но и внесли существенный вклад в дело формирования партийного стиля политики - изобрели партийный конвент, демократический (впоследствии в большей степени по форме, чем по содержанию) способ выдвижения партийного кандидата на президентские выборы.^[51] В антимасонской предвыборной риторике рисуется образ идеальной партии, к которой применимы самые возвышенные слова: "...Антимасонская партия, где бы она ни была организована, будет состоять из фермеров и механиков, до такой степени проникнутых благословенным духом революционных предков, что их не сможет обратить в рабство никакой привилегированный Орден, до такой степени добродетельных, что их не затронет коррупция и неправедное стремление к власти и почету..."^[52]

Благодаря антимасонам политические партии получили признание не только профессиональных политиков, но и "йоменов всей страны".^[53] А партии, похоже, смогли стать зеркалом, в котором отразились глубокие линии водораздела в обществе.^[54] Это тем более справедливо, что помимо "йоменов" - антимасонов свои партии создавали и представители городских пролетариев. "Рабочие партии" возникли в нескольких штатах Северо-Востока примерно в те же годы. "Они, разумеется, проповедовали цель собрать как можно больше сторонников, придерживались независимых принципов и намеревались действовать без оглядки на две главные политические партии и антимасонов", - писал Хэммонд о событиях 1830 г.^[55]

Все эти обстоятельства наталкивают на вопрос о том, не было ли позитивное отношение к партиям как важному политическому институту своеобразным "тестом на демократизм"? Действительно, и демократы Ван Бюрена и Эндрю Джексона, и новаторы-антимасоны, и тем паче рабочие партии явно тяготели к признанию "плебисцитарной демократии" и возводили свое обоснование позитивной общественной роли партий из признания неизбежности и неизбывности социальных конфликтов.

Противники демократов, если говорить о некоем условном "общем арифметическом" их взглядов, придерживались более "консервативных" позиций, с опаской относились к "необузданной демократии", предпочитали опираться на лидеров, действовавших в стиле "естественной аристократии" времен отцов-основателей. Вигская социальная концепция поначалу акцентировала внимание на единстве в обществе, основанное на строгих моральных (пуританских) нормах, на доверии к центральной власти. В партиях видели неестественные для республики организации политиканов-демагогов, рвущихся к власти с помощью заигрывания с "толпой".^[56]

Автор "Истории вигской партии", опубликованной в 1859 г., Р. МакКинли Ормсби, сам "убежденный виг", выводил "всемирную" партийную историю со времен норманнского завоевания Англии и главным обоснованием существования этого института считал его "консервативный и национальный (в противовес секционному) характер". Функции партий в интерпретации этого автора - служить "школой, в которой проходят подготовку величайшие государственные деятели".^[57]

В книге МакКинли Ормсби не найти ничего похожего на ванбюрновские рассуждения о гарантиях интересов большинства. По поводу перехода власти от федералистов к джефферсоновским республиканцам вигский автор писал: "То, что от случая к случаю должны происходить изменения в партиях и что эти изменения могут оказаться благотворными для страны, не вызывает сомнения. В определенных рамках партии полезны, т.к. без них у нас вряд ли получила бы развитие политическая экономия как наука... Партии также дают жизнь и политической науке и без сомнения являются как защитниками, так иногда и разрушителями свободных институтов". С сожалением вспоминая времена войны за независимость и революции, когда на политические посты выдвигались люди "независимых суждений", "высочайших способностей и добродетелей", Ормсби отмечает, что их сменили другие, "низшей категории", и по талантам и по "моральным качествам". "Таких чаще всего и выбирает народ. Таким он доверяет. Люди могут признавать, что есть кандидаты высочайших способностей, мудрости и опыта... но доверять им не станут, ведь те не проявляют достаточного рвения, чтобы доказать свою приверженность народному делу. Таких кандидатов сочтут ненадежными в вопросах, наиболее дорогих сердцу масс". Здесь же мы находим противопоставления понятий "добродетель" и "партийная приверженность" совершенно в духе письма Гамильтона 1799 г.^[58] И если в прессе и памфлетной литературе начиная с 1830-х годов противники джексоновских демократов старались избегать выражений вроде "если наш народ не совсем сошел с ума",^[59] то о партиях продолжали говорить в крайне негативном тоне. К 1838 г. относится такое, например, высказывание Кальвина Колтона, одного из политических противников Ван Бюрена: "Тот, кто сейчас говорит о партиях, кто может быть соблазнен, подкуплен их обещаниями, или же поддается их угрозам, тот, кто может разделять иные чувства, чем патриотизм, сочувствие к пострадавшим от кризиса (экономического кризиса, разразившегося в 1837 г. - М.В.), тот - предатель интересов страны, польстившийся на тридцать сребреников".^[60]

Противники демократов со временем усвоили новые правила политической игры и с успехом начали использовать приемы межпартийного соперничества. "Целесообразность" или "необходимость" стали для них оправданием отступления от антипартийных взглядов. "Principle of availability", как писал Ормсби, диктовал выдвижение кандидатом в президенты от вигов политиков не "высокого характера", а тех, кто мог рассчитывать на массовую поддержку.^[61]

Словечко "availability" лишь одно из многих, вошедших в новый политический лексикон американцев в джексоновский период. Также немало вполне традиционных терминов приобретало новое звучание. Например, понятие "фракция", имевшее три основных значения в американской политической литературе, к 1840-м годом начинало окрашиваться еще в один, новый цвет. В принципе на протяжении всего предшествующего периода, да и впоследствии слова "фракция" и "партия" часто соседствовали. В самом нейтральном смысле слово "фракция" применялось в качестве синонима словам "группа", "часть", или "фрагмент" более значительного объединения, например, "партии". Джеймс Гамильтон писал о том, что федералистов в период англо-американской войны осуждали как "партию мира... это справедливо, если говорить о лидерах, и особенно той ее фракции", к которой принадлежали представители некоторых частей штата Нью-Йорк.^[62] Примерно в том же контексте и в таком же значении применялись эти термины У. Г. Браунлоу, автором многочисленных вигских публикаций. Он писал о ситуации 1850-х годов: демократическая партия "состоит из остатков всех фракций и партий этого континента".^[63] Можно привести не мало случаев и синонимического употребления "фракции" и "партии". Так, например, писал М.У. Класки, автор интересного "политического учебника" 1860 г. об антимасонах, называя их "партией или фракцией".^[64]

Второе значение слова "фракция" связано с определенной смысловой нагрузкой, когда в этот термин вкладывали резко негативное содержание. "Фракция" - компактное объединение людей, некоего меньшинства, с явно дурными намерениями по отношению к большинству. Еще более негативным было значение прилагательного "фракционный". Так, "фракционная политика" означала практически "раскольническую" или "подрывную". Издатель, публиковавший в 1848 г. памфлет Альберта Галлатина, представляя его читательской аудитории, писал, что его автор "никогда не подавал повода заподозрить его в "фракционном рвении" ("zeal of factions"). Совсем напротив, Галлатин сам предупреждал об "опасностях духа фракций".^[65] Томас Б. Тори в памфлете 1855 г. упоминал в связи с надвигающимся секционным кризисом о "фракционных попытках нарушить основной закон" (конституцию. - М.В.).^[66] Характерно, что отрицательное отношение к "фракциям", уничижительные их характеристики, как правило, сопрягались с таким же негативизмом и в адрес партий. "Фракции" оказывались в восприятии современников концентрированным выражением всех тех бед, которые несут в себе партии.^[67]

Однако осуждение "фракции" встречается и среди сторонников партий как политических институтов. Напомним, что Ван Бюрен писал о "персональных фракциях", на которых распались партии в период "эры доброго согласия". Фракции эти руководствовались исключительно соображениями личной выгоды, личными антипатиями и "подняли со дна всю муть политической агитации".^[68] Сумевшие уловить суть происходивших в стране трансформаций, адаптироваться к более открытому и широкому социальному и политическому контексту демократы вкладывали иной смысл в противопоставление "аристократических" "персональных фракций" и защищавших интересы народа партий, имея в виду прежде всего собственную демократическую партию. В интерпретации Дж. Хэммонда фракции - это старые "аристократические" семьи Нью-Йорка, "политика которых всегда вращалась вокруг личных соображений, предрассудков и предвзятости".^[69] Демократическую критику "фракций", придание этому термину идеологической окраски можно считать новым явлением в политическом языке Америки.^[70]