Читателю, хотя бы поверхностно знакомому с работами социологов, культурологов, антропологов по теории культуры и цивилизаций, сразу же бросится в глаза некоторая искусственность термина "американская цивилизация". Действительно, даже попытавшись сориентироваться на обширнейшем и далеко не ровном поле, где орудуют "цивилизационщики" - авторы социологических и культурологических (не говоря уже о философских) теоретических работ, практически невозможно найти корректное (с точки зрения разнообразных теорий) обоснование существования собственно "американской" (принадлежащей Северной Америке или еще более узко - США) цивилизации.^[1]

Однако при известных усилиях можно отыскать материал для конструирования скромной парадигмы конкретно-исторического исследования. Для этого придется оперировать в большей степени не строго научными, а скорее расхожими, общеупотребительными понятиями "цивилизации" и "культуры". Хотя и в рамках строго научного дискурса можно найти такие определения "цивилизации", как национальной социокультурной общности, противопоставляющейся другим национальным общностям и глобальной системе отношений и при этом обладающей коммуникативным единством и своим историческим опытом, привязанным к истории государственности.^[2]

Кроме того, крайне привлекательна для историка традиция, которой придерживаются чаще всего антропологи, использовать слово "цивилизация" как синоним слову "культура". Здесь можно привести отличия "культуры-цивилизации" от "истории", которые отмечал американский культуролог и антрополог А. Кребер. Эти отличия определялись двумя главными факторами. Первый состоял в том, что культура раскрывается через набор образцов, абстрагированных от поведения, а историк имеет дело непосредственно с поведением людей или событиями. Второе отличие культуролога от историка в его способности (возможности) абстрагироваться не только от событий, но и от личностей, в то время как историк изучает личности и народные массы в том виде, в котором они представлены в документах. Подразумевается, что историки отбирают наиболее влиятельные личности и излагают события, которые были широко известны или оставили неизгладимый след. Кроме того, историку позволительно сравнивать события и институты различных обществ или периодов. Тогда как антрополог-культуролог должен сравнивать культуры обществ раздельно по периодам или ареалам.^[3]

Имея в виду эти соображения и воспринимая "культуру" расширительно - как совокупность материальных и духовных характеристик общества в его историческом развитии, можно обращаться к изучению отдельных исторических аспектов развития "американской цивилизации" или "американской культуры".

Интересное и вполне применимое к задачам настоящего исследования определение цивилизации дает Майкл Каммен в предисловии к известной в США книге "Парадоксальный народ: Рассуждения об истоках американской цивилизации": цивилизацию можно рассматривать как "образ жизни и отражение такого состояния общества, которое характеризуется идентифицируемой моделью, определенным преобладающим стилем, общим, если не для всех, то по крайней мере для подавляющего большинства общественных проявлений. Этот стиль выявляется даже в напряженности внутри общества, в общественных различиях и конфликтах, в той степени единства, в чувстве общности целей, которые характеризуют общество".^[4]

В нашем случае речь пойдет о роли и месте политических партий в формировании "американской цивилизации" или "политической культуры" (как фрагмента "культуры" в целом) на одном из отрезков истории страны. Такой подход может быть связан с некоторой уже определившейся историографической традицией подхода к партиям XIX в. как "проводникам политической культуры".^[5] При этом система партий рассматривается как неотъемлемый компонент американской культуры, один из факторов ее самобытности, отличия от других культур. В более узком смысле предполагается сосредоточиться на вопросах, связанных с восприятием американцами, жившими в то время, роли партий в обществе на том этапе, когда одновременно формировались и партии, и отношение к ним, и новая политическая культура Америки.

Общеизвестно, что политические партии - важнейший элемент американской политической системы. Контуры этой системы были обозначены Конституцией 1789 г. О том, что и сама конституция и созданная на ее основе демократическая форма правления разительно отличались от реалий мира, окружавшего молодые Соединенные Штаты, составляли особые характеристики "американской цивилизации", писали по обе стороны Атлантики на протяжении всей истории страны.^[6] Дэниел Белл включает двухпартийную систему наряду с "землей, равенством, пространством, безопасностью, материальным изобилием и конституционализмом" в набор понятий, раскрывающих американскую исключительность.^[7]

Однако, и это еще одно "общее место" американской политической истории, партийная система возникла вопреки изначальным устремлениям ее фактических "творцов" и далеко не сразу. Что еще важнее, содержание конституции совершенно не предусматривало создание каких-либо дополнительных политических механизмов или систем. Именно об этом писал в начале 1980-х годов Артур М. Шлезингер: "Политические партии представляют собой абсолютную аномалию в американском политическом устройстве. В представлениях и традициях отцов-основателей республики политическим партиям не было места".^[8]

Формально "партии" или "фракции" существовали еще в колониальный период, особенно активно они действовали в революционные годы и во время ратификации федеральной конституции. При этом партийное" или "фракционное" противостояние сторонников британкой короны - тори и приверженцев независимости - вигов, или противников и поборников ратификации Конституции 1789 г. - все огульно записывалось в разряд негативных, нежелательных при республиканском правлении явлений. Дж. Мэдисон в десятом выпуске "Федералиста" писал в 1788 г. о том, что главным преимуществом Союза (создаваемого новой конституцией) будет заложенная в его устройстве возможность "прекратить и поставить под контроль разрушительную деятельность фракций".^[9]

Для американских политических лидеров первого поколения, воспитанных в рамках британской политической традиции, было вполне естественно унаследовать и критическое отношение к партийным механизмам. Это находило свое отражение и в политической риторике, и в восприятии партийной или "фракционной" борьбы.

Англо-американский негативизм, проявлявшийся к партиям, коренился в отношении к британскому опыту конца XVII - начала XVIII вв. Острые социальные, внутри- и внешнеполитические, религиозные конфликты, выпавшие на долю англичан того времени, в восприятии современников сопрягались с ожесточенным соперничеством партий (или фракций).

При этом, как часто бывает, причина и следствие поменялись местами - партиям приписали роль разжигателей розни, а с их уничтожением связывали возвращение единства и умиротворения. В партиях видели как проводников анархии (способствовавших социальной нестабильности), так и инструменты установления тирании (организаций меньшинства, навязывающего свою злую волю большинству). Приверженность партиям (фракциям) считалась антонимом "общественным добродетелям".

В рамках общих антипартийных представлений, конечно же, существовали некоторые вариации, также связанные с англо-американской политической традицией. Как подчеркивал в своем классическом труде о развитии в США идеи партийной системы Ричард Хофстедтер, существовало три "архетипических" подхода к партиям.^[10] Первый был связан с именами лорда Болингброка в Англии и Александра Гамильтона в Америке и состоял в восприятии партий как такого зла, которое может и должно быть устранено, даже если для этого потребуется создание временной партии "национального объединения". Второй архетип представляют Д. Юм и Дж. Мэдисон, которые, хотя и считали партии несомненным злом, тем не менее выводили их существование из самой природы свободного государства. Дж. Мэдисон на страницах "Федералиста" не только осуждал фракции. Он также писал о том, что свобода в обществе неизбежно побуждает к фракционному расколу, подобно тому, как воздух побуждает разгораться огонь. И было бы "безрассудством уничтожить свободу, без которой не может быть политической жизни, из-за того, что эта свобода порождает фракции".^[11] В духе идей Дж. Локка Мэдисон главным образом акцентировал роль законодательной власти в урегулировании коренящихся в "самой человеческой природе" стремлений к отстаиванию противоположных религиозных, политических и других взглядов. Эти противоречия (главное среди них связано с неравномерным распределением собственности) и "разделяют человечество на партии, разжигают взаимную вражду и склоняют партии не к сотрудничеству во имя общего блага, а ко взаимным притеснениям..."^[12]

Третий и самый редкий архетипический подход к партиям как к позитивному явлению, по оценке Р. Хофстедтера, представлял Э. Берк в Англии. Несмотря на то, что непосредственных последователей у Берка среди поколения отцов-основателей не было, многое в колониальном и раннем национальном опыте американцев перекликалось с определением партий, которое дал Берк в 1760-е годы: "Партии представляют собой группу (коллектив) людей, объединившихся с целью способствовать совместными усилиями реализации интереса нации на основе общих, разделяемых этими людьми принципов".^[13] Главное, что постепенно "готовило" американцев к восприятию партий как блага для общества, это привычка наблюдать множественность интересов (в колониальную эру преимущественно религиозных) и жить в обстановке мирного соперничества и взаимной терпимости.

Тем не менее возникновение партий в самом начале существования американского государства было воспринято как противоестественное при республиканском правлении и поэтому нежелательное явление. После того как уже в годы президентства Дж. Вашингтона (1789—1797 гг.) проявилось соперничество группировок, впоследствии вложившихся в партии федералистов и джефферсоновских республиканцев, казалось, что сама двухпартийная форма противостояния политических группировок скопирована с образца британских вигов и тори. На самом деле и при Вашингтоне и особенно при последовавшей администрации Дж. Адамса (1797-1801 гг.) крупные объединения сторонников администрации и оппозиции - конгрессовские фракции и партии в более широком смысле (действовавшие на уровне штатов) - проявили способность к позитивным, необходимым для функционирования государственных институтов действиям: проведению выборных кампаний, структурированию работы федерального законодательного органа, легализации и институциональному закреплению статуса оппозиции и виде "второй" партии, осуществлению мирной передачи власти проигравшей на выборах правящей группировки победителям и прочее.

Тем не менее и политическая элита (отцы-основатели) и общественное мнение в целом продолжали относиться к партиям негативно, видеть в них угрозу интересам "большинства", "республиканизму". В 1799 г. А. Гамильтон писал родственнику в Шотландию об истории своей жизни и о карьере государственного деятеля: "Государственная служба в этой стране малопривлекательна. Материальные выгоды, которые она сулит, так невелики, что с трудом могут побудить человека пожертвовать ради нее тем достатком, который могут принести занятия любой свободной профессией. Возможности же творить добро из-за зависти к власти и духа фракций слишком ограничены, чтобы оправдать личные жертвы. Дело партий так продвинулось, что должное влияние и энергия исполнительной власти оказались ослаблены, равно как и способность государственных чиновников к хорошим делам. Все это вместе лишает смысла мотивы, могущие побудить добродетельного человека пожертвовать своими личными интересами ради государственной службы.^[14] Противопоставление "добродетели" ("гражданской добродетели" - "public virtue") и "партий" ("приверженности партиям") - один из заметных и крайне устойчивых мотивов американской политической риторики.

Первые десятилетия партийной истории страны фактически проходили под знаком своеобразного противоборства антипартийных британских традиций и вполне позитивной собственно американской партийно-политической практики. Негативное отношение фактических лидеров первых крупных партий к партиям как таковым можно отнести не только к их представлениями об идеальных условиях функционирования американского правительства, но и к стремлению откреститься от "заразы" внутренней розни, фракционности, "демагогии", которые ассоциировались с ненужными республике английскими (и монархическими) образцами, воплотившимися в американских "копиях".

Позитивный опыт партийной борьбы, накопленный федералистами и джефферсоновскими республиканцами, казалось бы, переносит вопрос о фактическом признании партий в сферу вопросов риторических. Поиски в текстах конца XVIII - начала XIX в. крайне редких пассажей о "пользе партий" могут показаться бессмысленными, если эта польза реально воплощалась в конкретной политике. Однако применение преимуществ согласованных политических действий (в рамках партий или фракций) для борьбы с оппонентами на выборах или в ходе конгрессовских голосований еще не означало, что партийная структура воспринималась как перманентная, осознанно используемая не только в сиюминутных интересах.

Существует мнение, что "Джефферсон и его единомышленники смогли отказаться от собственных догматов (в данном случае имеется в виду неприятие партий. - М.В.) и признать право партий на существование".^[15] На наш взгляд, это не совсем верно. Известные фразы Джефферсона из инаугурационного послания — "Мы, хотя и носим разные имена, тем не менее братски разделяем одинаковые принципы. Мы все республиканцы, мы все федералисты" — были продиктованы не только опять-таки риторическим призывом к единству под знаменем новой республиканской администрации. В основе было, скорее, убеждение в том, что победа на выборах открыла путь к устранению основных конфликтов в обществе (противоречий в области финансовой, международной политики и других) и поэтому снимала и саму потребность в делении общества на партии. При этом Джефферсон считал не только желаемым, но и возможным избежать в Америке "агонии" и "агитации" европейского образца. Подобно тому, как американцы признали религиозную терпимость, считал Джефферсон, они могут принять в качестве главного принципа терпимость политическую.^[16] Но под политической терпимостью вряд ли можно в данном случае подразумевать терпимое отношение к партийной борьбе. Ведь в практическом плане Джефферсон и его сторонники стремились расширить свою опору в обществе за счет проведения такого политического курса, который включал многие мероприятия, считавшиеся федералистскими. То, что было бы невозможным для современных партий — потеря "политического лица" в результате примирительной политики в отношении части бывших соперников, стало неизбежным следствием антипартийных настроений тогдашних американских лидеров. Постепенно дело шло к размыванию идейной основы существования оппозиционной федералистской партии, к однопартийному политическому контексту.^[17]

Подчеркивание парадоксальности ситуации, сложившейся с формированием американских партий, - при общем негативизме строится уникальная для своего времени партийная систем, - на самом деле во многом риторический прием, используемый и современниками и исследователями. Формирование нового компонента в политической структуре было обусловлено двумя важными факторами - определенным распространением идеи легальной оппозиции (в конституционных рамках) и наличием разделения властей. Конечно, современники не сразу осознали смысл происходивших перемен, тем более, что американцам первых двух поколений - отцов-основателей и последовавшего за ним, выпало участвовать в интереснейшем эксперименте фактического воплощения и жизнь потенциала Американской революции. Политические группировки, сложившиеся в первые годы существования американского государства, были лишь первым опытом этого эксперимента. Они во многом приближались к их британским "образцам" и отделялись от тех организаций, которые появились в США позднее в силу своей элитарности, оторванности от рядовых избирателей и неспособности претендовать на контроль над политическим процессом по всей стране.^[18]

Потребовалось гораздо больше, чем можно было бы предположить, времени для того, чтобы политические партии в США вышли из рамок общей с бывшей метрополией политической традиции и обрели достаточное количество своеобразных черт, сделавших их собственно американскими. Чуть ли не полвека ушло на складывание такой отличной от каких-либо внешних образцов партийной системы, о которой упоминал Д. Белл.

Значительные изменения в политической культуре, а вместе с ней и в партийно-политической системе и в восприятии роли партий были связаны с новым периодом истории США. Это было время активного экономического и политического развития, усложнения общественной жизни, демократизации политической системы (существенно расширилось избирательное право, выросло число выборных должностей во властных структурах разного уровня и т.п.).

Перемены начались исподволь, не одновременно, в разных частях страны, примерно с 1810-х годов активизировались в связи со "второй войной за независимость" - англо-американской войной 1812-1815 гг. -и особенно бурно развернулись в 1820-1830-е годы. Собственно упомянутая реализация республиканских, демократических идей, сформулированных в ходе Американской революции, и пришлась на эти годы, получившие название "джексоновской демократии".^[19]