Первый закон коробейника — заговаривать зубы покупателю. Кто не умеет как нужно говорить с покупателем, того ждет неудача.

Незадолго до гражданской войны между Севером и Югом большим спросом у американских девушек пользовались шелковые нитки, которые изготовлялись в округе Герливилль, Нитки эти так сами и бежали со шпулек ловких хорошеньких девиц, которые, долго-долго в девицах не засиживались, не успеешь и оглянуться, рано выскакивали замуж.

Девиц этих даже так и прозвали «шпульки». Эти шелковые нитки до Гражданской войны и вскоре, как она закончилась, разносили по стране коробейники. Большинство из них были молодые люди, которым хотелось посмотреть большой мир за пределами их родного Мэнсфилда, ну и, конечно, подзаработать деньжонок.

Легко представить себе такого юношу, который, взяв в обе руки по большой пестрой дорожной сумке, набитой катушками шелка, идет в близлежащие города своего штата, а то и подальше, в соседние штаты. Покупателями их были домашние хозяйки и местные лавчонки.

Собственно, продать шелковые нитки не составляло в то время никакого труда и, если молодой коробейник не справлялся с этим делом, его раз и навсегда клеймили недотепой.

Один такой недотепистый юноша вернулся как-то домой после двухнедельного странствия по городам с полной сумкой шелковых катушек. С чем ушел, с тем и пришел, ни одной не продал!

— Что это у тебя в сумках? — спросил его отец, когда молодой коробейник вернулся.

— Шелк,— отвечал тот.

— Ты что же, ничего не продал?

— Не, — отвечал Джон,- так звали коробейника.

— Никто, что ли, не спрашивал их?

— Не, почему ж,— отвечал Джон. — Один человек спросил, что это я принес в сумках, а я ему сказал—не лезь не в свое дело, собака!

Двое веселых янки попали на Юг, то есть забрели в южные штаты, и оказались там на мели- Денег, стало быть. у них совсем не осталось. Нечем было платить за гостиницу, не на что было даже выпить- И вот что они придумали.

Зашли на печатный двор и заказали в долг кучу пригласительных билетов. В них жители юрода приглашались на единственное в своем роде зрелище:

ВСЕМ, ВСЕМ, ВСЕМ!
НЕ УПУСТИТЕ СЧАСТЛИВЫЙ СЛУЧАЙ!
ЗАВТРА ИЛИ НИКОГДА
ВЫ МОЖЕТЕ УВИДЕТЬ УНИКАЛЬНОГО
ГОМО-УРОДУСА!
СПЕШИТЕ. СПЕШИТЕ!
Взрослым вход 25 центов, детям и собакам—полцены.

Хозяин зверинца с радостью уступил двум приятелям день свой «дворец» из неотесанных досок. И даже сам соорудил вместо сцены высокий помост и задернул его тяжелым занавесом.

И вот заветный день настал. Более ловкий из нашей достойной парочки взял на себя роль директора-распорядителя и билетера, пока другой брат его во грехе исполнял задуманную роль за занавесом. Трудился он в поте лица — рычал и ругался не своим голосом, швырял стулья, гремел цепями и все такое прочее, пока любопытные зрители заполняли в зале места.

Наконец все расселись, не осталось ни одного свободной местечка, в зале яблоку негде было упасть, как любят говорить в таких случаях. И тогда директор-распорядитель, он же билетёр закрыл двери, торжественно прошел через весь зал, поднялся и сцену и скрылся за занавесом.

И тут же со сцены раздались громкие крики, шум, перебрав на, вой, лай, лязг железа. Упало что-то тяжелое, послышались удар кнута. Словом, зрителям в зале стало ясно, что за тяжелым зеленым занавесом идет жестокая борьба. Время от времени оттуда неслось истошное: «Держи его, Джим», «Дай ему голове». «Вот так». «Нет-нет, не сюда!»

Публика все слышала и веселилась. Дети визжали восторга, мужчины улюлюкали и свистели. Среди всего этого шума и гама вдруг раздалось:

— Позовите хозяина! Он сорвется с цепи! Ой, держи его!

И из-под занавеса вынырнул взъерошенный билетер - без шляпы, без сюртука, в разодранной рубахе и завопил не своим голосом:

— Бегите, леди и джентльмены! Гомо-Уродус вырвался свободу. Спасайте детей!

Что тут началось! Словно нефть забила из пустой скважины или табун диких мустангов пронесся по улицам города. бросились к выходу, женщины похватали детей, мужчины работали локтями и кулаками, кое-где даже сцепились врукопашную. Крики, вопли, угрозы.

И под этот громкий аккомпанемент наши янки тихонечко улизнули из зала, а потом подальше из города.

Когда злосчастные зрители очутились, наконец, на освежающем воздухе, они тут же пришли в себя и очнулись, а, узнав что устроители уникального зрелища сбежали из городу все поняли,— к сожалению, поздновато! — что их ловко провели.

Каждый про себя и дружно все вместе они признались, что оказались в дураках.

Рассказывает молодой гид.

«Однажды мне случилось сопровождать группу туристов от Блэк Маунтен Хаус до Кроуфорд Нотч. Им непременно хотелось посетить знаменитый дом в Ноксвиллской долине.

Вы помните историю про Ноксвиллский обвал? Нет? Ну как же, неужели вы никогда не слыхали, как погибла от обвала целая семья в Ноксвиллской долине? А все потому, что, когда оползень был уже у самого дома, они бросились кто куда, и тут-то он их и накрыл. Да, печальная это история.

Достигнув дома, этот оползень разделился надвое и обошел дом с двух сторон, не задев даже щепки в его деревянной обшивке. И если б хозяева в панике не разбежались, они все остались бы живы.

Но самое интересное, что в этом доме жила тогда старая бабушка, которая уже не могла ходить и передвигалась в плетеном кресле на колесах. Она не могла вслед за всеми убежать из дома и потому осталась жива. Она сидела в своем кресле и смотрела, как мимо нее справа и слева спускается страшный оползень.

Много всяких легенд рассказывают про Ноксвиллский обвал и про старушку в плетеном кресле.

Теперь в этом доме живет один очень славный малый по имени Эзра Мур. Когда я со своими туристами посетил это легендарное место, они особенно заинтересовались плетеным креслом на колесах, которое стояло посреди комнаты. Всё облезлое, с торчащими тут и там соломинками, поцарапанное и покосившееся.

— Что это за развалина? — спросил кто-то, из туристов.

— О-о, это кресло моей прапрабабушки,— гордо ответил Эзра Мур. — Точнее, двоюродной прапрабабушки,— поправился он. — То самое, в котором она сидела, когда случился обвал. Вы, конечно, слышали эту историю?

Никто не слышал, и он в сотый раз рассказал все, добавив, по дом этот после смерти прапрабабушки перешел к нему по наследству.

Сами знаете, нет ничего дороже для праздных летних туристов, чем сувенир, который они унесут на память о посещении того или иного места. Вот Эзра и объяснил им, что это знаменитое кресло своим жалким состоянием обязано посетителям, чересчур жадным до сувениров. И мои горе-путешественники тоже давай просить Эзру, чтобы он позволил им сколупнуть на память хоть кусочек ветхого плетения.

— Берите, что с вами поделаешь,— милостиво позволил щедрый Эзра. — Его уж и так все растащили по соломке. Некоторые даже потихоньку отрывают то тут, то там полоску, стоит мне отвернуться. Пришлось мне даже обзавестись острым ножом, чтобы аккуратней было отрезать их. Вот, пожалуйста, пользуйтесь, если хотите!

Мои туристы тут же принялись за дело, и, пока они добывали себе сувениры, Эзра тихонько поманил меня пальцем. Мы вышли с ним в кухню и устроились у стойки.

— Понимаешь, Вилли, - сказал он мне, — когда я раскусил привычки летних туристов и понял, что у них просто страсть к всяким там сувенирам, я решил им помочь. К примеру прапрабабушкино кресло. Каждый год я покупаю дюжину кресел. Скребу их, царапаю, поливаю водой, швыряю, пинаю, словом, обрабатываю их на совесть, пока они не состарятся и не станут годны, чтобы выставить их перед туристами. А те уж сами приканчивают их одно за другим. В этот сезон это третье кресло моей прапрабабушки. Что ж, и они не остаются у меня в долгу — четвертак за каждую соломку, цена стандартная.

Ничего не скажешь, поступал он как истинный янки, не очень честно, но зато находчиво.

В старые времена, когда торговля в бостонских лавках магазинах шла только зимой и ранней весной, предприимчивые янки отправлялись по сельским дорогам и сбывали там даже самый залежалый товар. Например, дамские шляпки, вышедшие из моды.

Это было любимым занятием бродячих торговцев — янки-коробейников.

Сэм Толмен мог всучить свой товар кому угодно, потому он умел и польстить покупателю, и пошутить с ним, и обмануть. Этот коробейник был истинным янки.

Как-то ранней весной он взял под мышки два большущих короба с дамскими шляпками и пустился в дальнюю дорогу на полуостров Кейп-Код. Женщины в этом отдаленном углу знать не знали, какие шляпки на большой земле сейчас носят. А если до них и долетали какие-нибудь слухи, то откуда им было достать их?

Той весной в моде были такие малюсенькие и воздушные шляпки, что в два короба их уместилось великое множество. Раньше, чем за две недели, Сэму ни за что бы не распродать, а ему надо было вернуться в Бостон не позднее чем через десять дней!

Что же он тогда придумал? Шляпки эти были двух фасонов: одни формой в плоскую тарелочку, а другие как изогнутый кокетливый соусник.

Вот Сэм Толмен и сказал женщинам на острове, что в этом году все бостонские дамы носят сразу по две шляпки — тарелочка впереди, а соусник сзади, поверх узла, или, как было принято тогда называть, поверх пучка.

Кейп-кодские модницы, конечно, напокупали себе и своим дочерям и племянницам по две шляпки, так что Сэм Толмен вернулся в Бостон даже раньше чем через десять дней. Ну и посмеялся он над доверчивыми модницами из Кейп-Кода.