После обстрела форта Самтер 12 апреля 1861 года граждане и политические деятели Севера ждали быструю, решительную, и относительно бескровную войну. Имея большие материальные и человеческие ресурсы и «нравственно превосходящую» мотивацию, многие северяне беззаботно взирали на относительную неподготовленность своих их вооруженных сил. Популярная концепция войны, разделяемая многими ведущими политическими лидерами страны, гласила, что все сражения могут быть выиграны благодаря превосходящей мотивации, поддержанной храбростью и мужественностью. Северян почти не волновала «зеленость» их войск и неопытность многих офицеров. Храбрость была эффективной заменой обученности и дисциплине. Некоторые из членов кабинета Авраама Линкольна, даже после обстрела Самтера, предсказывали короткую войну. Ньюйоркец Джордж Темплетон Стронг записал в своем дневнике высказывание, сделанное госсекретарем Уильямом Г. Сьюардом: «Никакой серьёзной борьбы не получится. Юг рухнет и всё встанет на свои места». Многие считали, что будет достаточно одного сражения. Республиканский сенатор от Мичигана Захария Чендлер предсказывал, что конфедераты, которыми командует Борегар, «побегут как трусы», лишь завидев союзные войска.^[1]

Несмотря на многочисленные военные задержки летом и осенью 1861 года, многие конгрессмены продолжали убеждать общество, что легкая победа находится на расстоянии вытянутой руки. «Мы можем добиться победы в 24 часа, если только наши генералы будут воевать», сказал Чендлер детройтскому корреспонденту в конце октября. По мнению большого числа конгрессменов, в проблемой Севера были чрезмерно осторожные военные и политические лидеры. В первые дни мятежа президент Линкольн взял на себя широкие полномочия для разрешения кризиса, и Конгресс во время специальной сессии в июле одобрил большую часть его действий. Однако к началу декабря отношение Конгресса к Линкольну сильно изменилось. Неудовлетворенный состоянием войны, разочаровавшийся в Линкольне, и убежденный в том, что внутри командного состава армии поселилась измена, Конгресс собрался на экстренное совещание, чтобы сформировать специальный объединенный комитет, для расследования бездействия северных военных и стимуляции военной активности. Таким образом был создан Объединенный комитет по ведению войны. Получивший полномочия ведения судебного следствия, комитет был уполномочен вникать во все аспекты военного дела. За время его работы в 37-ом и 38-ом Конгрессе, комитет должен был расследовать причины больших военных поражений, следить за управлением военными округами и обращением с северными военнопленными, изучать конфедератские злодеяния и много других вопросов. Через угрозу общественного раскрытия в форме утечек в печать или официальных сообщений, Конгресс надеялся использовать комитет, чтобы подтолкнуть осторожных генералов и нерешительную администрацию к действию.^[2]

От сенатских республиканцев в комитет вошли Бенджамин Ф. Уэйд из Огайо и Захария Т. Чендлер из Мичигана. Уэйд и Чендлер были в первых рядах радикальных республиканцев. Профессиональный адвокат Уэйд имел репутацию радикала ещё со времен своего пребывания в законодательном собрании Огайо. Оказавшись в Сенате в 1851 году, Уэйд стал членом маленького кружка антирабовладельческих сенаторов. Грубый и воинственный Уэйд взялся за обязанности председателя комитета со свойственной ему серьёзностью. Захария Чендлер был великолепным дополнением к Уэйду. Избранный в 1857 году, Чендлер был преданным идеалам Республиканской партии трудоголиком. Откровенный противник любому компромиссу с Югом, он с самого начала защищал освобождение и конфискацию рабов. Единственным представителем сенатских демократов в комитете был Эндрю Джонсон из Теннесси. Верный демократическим идеалам Джонсон был единственным сенатором США от отколовшегося штата, отказавшимся последовать примеру своих южных коллег. Своими гневными выступлениями в адрес лидеров мятежа он заслужил дружеское расположение республиканцев комитета.^[3]

Членами комитета от Палаты представителей были республиканцы Джон Ковоуд из Пенсильвании, Джордж У. Джулиан из Индианы и Дэниел Гук из Массачусетса. Ковоуд уже принимал участие в расследованиях Конгресса. В 36-м Конгрессе он возглавлял комитет по расследованию мошенничества в администрации Джеймса Бьюкенена. Джулиан был самым преданным радикалом комитета. Давний сторонник отмены рабства он начал свою политическую карьеру как виг, но в 1848 году перешёл в партию фрисойлеров и был впервые избран в Палату. Речи Джулиана, переизбранного в Конгресс в 1860 году от республиканцев, внесли в позицию комитета необходимую убедительность. Дэниель У. Гук был избран в Палату от города Бостон на второй срок. Не столь известный, как его коллеги по комитету, он своими юридическими познаниями сделал значительный вклад в расследования комитета. Единственным демократом из Палаты в комитете был Мозес Одел из Нью-Йорка. Хотя Оделл не всегда соглашался с его республиканскими коллегами, они ценили его трудолюбие и самоотдачу расследованиям комитета.^[4]

Существует несколько подходов к исследованию отношений между Авраамом Линкольном и Комитетом по ведению Войны. Во-первых - конституционный, который сосредотачивается на недовольстве Конгресса тем, что войной управляет одна только исполнительная власть. В конце концов, Конституция разделяет управление войной между обеими ветвями федерального правительства, предоставив исполнительной власти контроль над военными, а Конгрессу – контроль над ассигнованиями и право объявлять войну. Линкольн мог понять недовольство Конгресса. Будучи колеблющимся вигом в Конгрессе 1848 года, он сам, во время войны с Мексикой, критиковал президента Полка за пренебрежение правом Конгресса объявлять войну. Историки также придумали подход «консерваторы против радикалов». Этот подход, выработанный Т. Гарри Уильямсом, подчеркивал идеологическую дистанцию между Линкольном и доминировавшими в комитете радикальными республиканцами. Но многочисленные историки опровергают такой подход. Очевидно, что личности и характеры Уэйда, Чендлера, Джулиана и Ковоуда отличались от президентских. Много раз они вынуждали президента увольнять генералов или одобрять законы, которые они считали нужными. Они возмущались, когда Линкольн не уступал. Они жаловались на президентское чувство юмора и его привычку избегать конфликта, рассказывая анекдоты. Однако позиции Линкольна и радикалов сходились по большему числу вопросов, чем расходились. Все они разделяли идеологию свободного труда и были сторонниками освобождения. И это согласие по основным вопросам было куда более важным, чем различия личности и характера.^[5]

Сходство президента и членов комитета легко увидеть, если обратить внимание на схожесть их жизненных путей. Они на самом деле были воплощением республиканской идеологии свободного труда. Все они начали жизнь с малого. Каждый добился общественного признания благодаря своим дисциплинированности, трудолюбию и настойчивости. Хотя все они добились очевидного успеха, время от времени их успех омрачался горькими разочарованиями. Они были людьми «сделавшими себя сами» во всех смыслах этого слова.

Наиболее существенным для понимания деятельности Линкольна и членов комитета во время Гражданской войны, является полное отсутствие у них какого-либо военного опыта. На самом деле у Линкольна, служившего капитаном ополчения в войне с Черным Ястребом, было больше военного опыта, чем у всех членов комитета. Являясь военными дилетантами, Линкольн и Комитет по ведению войны разделяли все общепринятые предубеждения в отношении войны. В то время, когда профессиональное обучение было в зачаточном состоянии, эксперт в какой-либо сфере деятельности считался невыносимым придирой. Военные эксперты не были исключением. Однако между Линкольном и членами комитета было одно важное различие. В то время как члены комитета, казалось, застряли в сетях общепринятых представлений о военных вопросах, Линкольн продемонстрировал замечательную способность расти, развиваться и прозревать. Нет, шестнадцатый президент не стал экспертом, как понимают это слово в Вест-Пойнте, но его eventual понимание военных концепций помогало ему оценивать военные вопросы и военное управление в той степени, в какой они были не доступны для его коллег из Конгресса.^[6]

Профессиональный солдат в довоенных Соединенных Штатах не был предметом поклонения. Многие американцы рассматривали профессиональные вооруженные силы как предшественников большой регулярной армии, которая неизбежно была враждебна к республиканским институтам. Вместо постоянной армии, которая могла бы стать предметом злоупотребления для политических лидеров, Соединенные Штаты полагались на добродетельное гражданское ополчение. Гражданский солдат милицию гражданина. Граждане-солдаты требовали минимального обучения, так как их оружием будут храбрость и доблесть, столь же важные для военного успеха, как тренированность и дисциплинированность. Американцы с гордостью могли указать на сражение при Новом Орлеане как подтверждение превосходства гражданского солдата над профессионалами – тогда неопытные американские войска во главе с Эндрю Джексоном победили одних из самых профессиональных солдат Европы. Народная песня «Охотники Кентукки» точно описывает подобное отношение к армии:

Но Джексон был начеку и
Не боялся пустяков
Ведь он прекрасно знал, что мы подстрелим любого
Из наших кентуккийских винтовок.
Поэтому он вел нас в Кипрское болото,
Где земля была безжизненной и мерзкой.
Там стоял Джон Буль в военном великолепии,
А здесь был старый Кентукки.^[7]

Результатом этого положительного отношения к гражданским солдатам стали большое недоверие и открытая враждебность к военной академии в Вест-Пойнте, образованной в 1802 году. Мало того, что высмеянные профессиональные солдаты обучались за государственный счёт, так ещё они были привилегированным классом. Разве вест-пойнтовцы не имели лучшее к себе отношение в регулярной армии? Разве кадеты не попадали в Вест-Пойнт, благодаря патронажу богатых и влиятельных благодетелей? Разве это не было очередным примером привилегий и искусственного различия, с которым боролись политические лидеры вроде Эндрю Джексона? Член Палаты представителей Джошуа Гиддингс возмущался: «На каждой улице этого города [Вашингтона] мы видим офицеров армии, живущих за счёт тех, кто добывает хлеб насущный. Это положение никак не соотносится с республиканскими институтами». С ростом в 1850-х годах Республиканской армии, Вест-Пойнт и профессиональные военные стали идентифицироваться с Югом. Также как Юг считался аристократичным и иерархичным, так и профессиональная армия считалась полной искусственного и несправедливого классового различия.^[8]

Во время Гражданской войны, Вест-Пойнт и профессиональные военные постоянно атаковались ведущими республиканцами из Комитета по ведению войны. Связывая Вест-Пойнт с аристократическим и Демократическим Югом, Бен Уэйд, Захария Чендлер, и Джордж Джулиан, в частности неиствовали, критикуя национальную военную академию и кадровых офицеров. Посколько многие вест-пойнтовцы подали в отставку со службы в армии США и разделили дело Конфедерации, всё это заведение было дискредитировано в глазах членов комитета, несмотря на то, что многие профессионалы остались верны Союзу. «Я не верю, - сказал Чендлер в интервью, - что где-нибудь на земле существует подобное заведение, из которого бы вышло столько же лживых и неблагодарных солдат». Чендлер говорил, что «офицерский корпус состоит из старых чудаков, половина из которых была предателями, а другая половина – сочувствующими Югу.»^[9]

Объединение Вест-Пойнта, Юга, и Демократической партии создало образец для многих комитетских расследований. В военных поражениях часто обвинялись Демократические генералы, лояльность которых была под подозрением. На самом деле, ведущие республиканцы комитета приняли почти заговорщический подход к объяснению военных отступлений. После войны, один из корреспондентов генерала Бенджамина Батлера вспоминал неофициальные встречи комитета в доме Джона Ковоуда. «Преданность армейских офицеров, - вспоминал он, - была постоянной темой для обсуждения.» При расследовании разгрома при Боллс-Блафф, который был приписан неопытности и некомпетентности офицеров Союза, особенно Эдварда Д. Бейкера, члены комитета в качестве «козла отпущения» выбрали Чарльза Помероя Стоуна. Основываясь на косвенных уликах, доказывающих непозволительное общение Стоуна с мятежными офицерами, комитетское расследование Боллс-Блафф привело к аресту и внесудебному содержанию Стоуна под стражей на протяжении 189 дней.^[10]