15 февраля 1806 года

Милостивые государи мои!

Доверенность ваша налагает на меня наконец самый прискорбный долг объяснить вам расстройство края происходящее от невоздержанного поведения и буйства офицеров, принятых компаниею в службу для польз ее, но единый вред и убытки доставляющих. Не подумайте, милостивые государи мои, что тут кроются личные неудовольствия — их никогда не бывало, да и быть не может, и поверьте, что одно усердие ко благу общему, поставляя меня в обязанность открывать вам всю картину заведений ваших и торговли, не позволяет скрыть от сведений ваших и того, что в самом коренном основании областей здешних потрясает спокойствие их. Я писал вам многие на корабле "Надежда" во вред компании случившиеся происшествия, неблагодарность к щедрым наградам оной, ругательство и презрение коммерческого состояния до того, что приказчиков ваших хотели судить помимо уполномоченного, хотели сечь кошками и тому подобное. К убеждению вашему в истине слов моих, доставил я вам бумаги в подлинных актах, но к сожалению моему одни счастливые успехи в плавании нашем очаровали до того, что существенно польза от самого плавания ожидаемая, уступить должна была силе благополучных ветров, отвлекших тех людей от наблюдени51 нравственности, защиты купеческого класса, видов торговли, сохранения интересов, повиновения начальству, оскорбления самому обществу, поощрения к дальнейшим подвигам и, словом, всего того, что им в особливом бы уважении иметь предлежало; коротко: я же сделался в глазах их виноватым и за все бескорыстие, труды и пожертвования мои заплачен так, как не ожидала. Но, божусь, что много огорчен я был, а обиды не почувствовал, которая всегда обратиться должна к собственному оскорблению против истины действующих, и я сожалею, что не подорожили они честью своею из единого пристрастного суждения к лицам и деяниям не только пользы отечественные со всем им из виду упустившим, но и самое благоустройство нарушающим. Увидя прекрасный суд сей, я тотчас оставил пользы компании произволу судеб и во второй приход мой в Камчатку ни во что уже не вмешивался. При всех сих огорчениях не забыл я однако ж, милостивые государи мои, верноподданнической обязанности моей в обозрении Американских областей Высочайше мне порученном и, кажется, и тогда не потерялся. Здесь так же, как видите вы, трудился я, сколько мог, чтоб дать вам ту идею о крае и торговле, которой вы поныне не имели и истинно не ищу ни похвал, ни благодарности. Первые, признаюсь, что по пристрастию людей потеряли для меня цену, а последняя и не была никогда побуждением дел моих, ибо лучшим удовольствием награждаюсь я в душе моей, буде полезен обществу. Простите изъяснению моему, я счел нужным сделать это предисловие, чтоб не сочли и нынешнее донесение мое следствием каких-нибудь личностей, напротив, — буде расположены вы хоть мало-мальски ко мне справедливостью, буде пожелаете оказать какое-либо снисхождение и дать мне право употребить к вам хотя бы одну просьбу в исполнение ее, то совершенною меня обяжите благодарностью и загладите тем обиды мои, буде из объяснений моих не произведете ни малейших следствий и огласки и оставите лица погрешивших собственному угрызению совести их, а меня на самом опыте удостоверите тем в том лестном о моих чувствованиях заключении, которые во всю жизнь мою мне приятные минуты доставляло и которые приму я совершенно за претерпения мои наградою, и так ожидая от вас согласных с сею убедительною просьбою действий, приступлю теперь к объяснению лиц, здесь служащих в тех видах, в каковых они полезны и вредны обществу.

Г. Лейтенант С... объяснен уже в предыдущих письмах, здесь же дополню, что во всю зимовку может быть я только пять раз его видел.. Он сидит вечно в комнате своей; забава его — водка и сон, но тихое употребление оной не производит никакого вреда, кроме расстройки собственному его здоровью; упражнениев никаких не имеет; никуда и ни к кому не ходит; словом: живет так тихо, как бы его не было — журнал плавания удовлетворит вас в недостатке искусства его; переписка с правителями и неповиновение — в его упрямстве; а забор у компании, считая со дня отказа ему от команды за полтора года «перед жалованья — в неумеренном употреблении горячих напитков. Далее его я ни худым, ни добрым назвать не могу. Он кикой-то бесполезный в природе, которому однако ж правитель поверить судна не смеет и потому решился я обратить его к вам, а в переборе им жалованья предоставляю суду вашему.

Г. Лейтенант М... сам просит об увольнении его. История службы его описана правителем. Пользам компании, буде взять в расход водки ее, он довольно содействовал и потому признательность моя препятствует его к службе удерживать. Поведения, когда трезв, претихого, но в подгулке сам не рад своей бодрости. Живут они вместе с С..., упражнения их одни, но как слышу, имеют нечто оригинальное, спят они попеременно, прогуливаться ходят по очереди и прошедшим ли, настоящим ли, будущим ли, но столь озабочены, что к разговору ; друг с другом и материи не находят.

Гг. корабельные подмастерья Корюкин и Попов кажется искусны в деле своем. Держа их в руках, они самые полезные люди. Первый чертит и рисует прекрасно, делает съемки мест и в точном и деятельном исполнении на него возложенного угодит каждому. Второй также сверх искусства своего парусный мастер и пристрастен к механике, почему полезен и для устроения заводов. Оба они трезвые такие люди, с которыми век жить можно, но пьяные столько же никуда не годятся, и от их буйства всякого вреда ожидать должно. Хотя не пристрастны они к пороку сему, но по молодости их легко могут потеряться и от частого употребления пагубную сделать привычку. Строгость устроенного здесь правления будет счастьем для них.

Объясня многие характеры, приступлю теперь к прискорбному для меня описанию г. X..., главного действующего лица, в шалостях и вреде общественном и столько же полезного и любезного человека, когда в настоящих он правилах.

Быв свидетелем морского искусства его и решимости, радовался я, нашед в нем сотрудника и видя на все готовность, писал с Уналашкн похвалу об нем Государю. По приходке на Кадьяк приметил я, что вступил он тотчас во все хозяйственные части, начал рыться в магазинах, повсеместно чернить правителя Баннера и даже при нем говорить, что лжет он и меня обманывает, рекомендовав мне с другой стороны многих, оказавших компании важные услуги, но кои ему не нравились. Я приметил, что хочет он один пользоваться моею доверенностью, а других лишить способов сделать прежние его поступки гласными, о которых в самой день приезда моего, сведал уже я нечто не в пользу их. Я дал ему деликатно почувствовать, что распоряжения компании до должности его не относятся, что, желая установить порядок, прошу я всех офицеров, чтоб, вступя на берег, относились они ко мне не иначе, как через правителя, которому буду давать резолюции мои. Буде же знают они какое злоупотребление, то говорили бы не при нем, а келейно, тогда буду я крайне им благодарен и, конечно, воспользуюсь всеми и советами их и местными сведениями, буде они заключать пользу; но между тем прошу их, чтоб начальство компании, поставленное до совершенного обличения его в злоупотреблении но только никому оскорблению не было подвержено, но в полной мере уважаемо, доказывая, что иначе никакого и порядка быть не может. Я приметил, что суждение мое X... не понравилось, но, желая согласить их с правителем, спрашивал старика сего, что вдруг за причина X... на него неудовольствия, когда я во все путешествие кроме похвалы об нем не слышал, говоря мне, какой он хлебосол, какая у него жена хозяйка, какие это добрые люди! Баннер отвечал, что привел я его им на гибель, потому что и в первую зимовку его в Америке, кроме пьянства и буйства ничем он не занимался, что за хлеб и за соль выбил у него стекла и стрелял из пистолета в комнату, показывая в косяке пулю, и на кого не ссылался, все единогласно то же подтвердили, дополняя, что и Александр Андреевич редкую ночь от него не запирался, и что от него лучше узнаю я.

Удивляясь сему аттестату, относил я более к личным неудовольствиям их, и пришел в Ново-Архангельск. При свидании с Александром Андреевичем, приметил я вопрос его: "Ба! ба!ба! Николай Александрович, я никак не чаял, что вы вдругорядь к нам пожаловали". Я примолвил, что стало мне и знакомить вас нет нужды. — Совершенно никакой, — отвечал он иронически, — кажется, прошлую зиму мы давно друг с другом ознакомились. И в то же время увидел я более ласки его к мичману Давыдову. Познакомясь с правителем, старался я узнать прежние происшествия, но скромность его и принятые против любопытства моего строгие меры, удалили от меня все способы. Сам же он всегда отшучивался, что было, то прошло и что впредь сего уже быть не может. Между тем г. X... начал и здесь хозяйничать а я опять остановил тотчас тем же, что должен всего требовать от правителя, и получил ответ, что это для него подло, и что не рожден ползать. Не выходя из сего серьезной материи, давал кроткими мерами чувствовать ему заблуждение его. Неудовольствия от наблюдения мною порядка сего, некоторым образом были уже мне приметны, но 15 сентября огласились они неожиданным буйством.

На другой день позывал я их к себе поодиночке, увещевая, какой они из себя позор делают и какое мерзкое влияние производят на промышленных, которые единым страхом обузданы быть должны. Г. X... вместо извинения сказал мне наедине тысячи грубостей, угрожал своими Случаями и, наконец, имел дерзость подтвердить мне, что он всю должность мою знает, что его в Камчатке уже решено, и что я занимаюсь лишь вздорами, а буде желаю, то он и при всех повторит мне им сказанное. Я просил его остановиться и поберечь родителей своих от тех мер, которые принять я буду должен, и которые стоить будут им жизни. Давыдов растолковал ему последствия, он раскаялся, просил извинения, оправдывая себя, что он того не говорил, и что я не так принял слова его. Я презрил его дурачества. В продолжении времени старался он угождать мне, но все невпопад изъяснял, что М..., которому приказал я идти на Кадьяк за кормами, медлит выходом, что С... нельзя поручить судна, что работные не делают того, что должно и тому подобные прислуги. Я, терпеливо выслушивая, отвечал всегда, что я все это знаю, и что в свое время не у пущу я ничего к пользам должного. В самое то время покупал я судно "Юнону", и сколь скоро купил, то сделал его начальником, радуясь, что он своим делом, а не другими занят будет, и в то же время написал к нему мичмана Давыдова. Вступя на судно, открыл он то пьянство, которое три месяца к ряду продолжалось, ибо он на одну свою персону, как из счета о заборе его увидите, выпил 91/2 ведер французской водки и 21 /2 ведра крепкого спирту, кроме отпусков другим. Я приказал правителю унять его и, наконец, и сам говорил ему, что назначается он на Кадьяк за кормами, а "Марию" я здесь по ненадежности оставлю; чтобы исправился он, ибо он тот офицер, на которого у меня вся надежда. Я должен отдать ему здесь справедливость, что он с охотою за то взялся, чувствуя, что возвращение его будет для него заслугою, но между тем в рассуждении нравственности и воздержания ни малейшей не показал перемены.