К прискорбию моему должен я к заключениям моим о морской части прибавить, что несравненно для компании полезнее получать людей из иностранных мореходов, или из островных, но только чтобы отнюдь в коронной службе не считались, а иначе опять — хлопоты. Милость монаршая велика, но по образу ли воспитания офицеров наших, по отдаленности ли края, в котором ныне все позволенным кажется, компания может потерпеть убытки, а Отечество лишиться областей американских. Несчастные фальшивые правила увещаниями истреблять трудно. Его было бы взяться людей перевоспитывать и так потребен страх законов, — но их нет; потребно начальство — но их неподдержано. Вкоренившееся в благородном сословии к коммерческому состоянию презрение, делает здесь всех хозяевами, а у семи нянек всегда дитя без глазу. Хотя же и есть правитель в чиновных степенях, которые истинными приобрел заслугами, но что прежде был купцом, того из памяти истреблять не можно, а к несчастью Отечества это на языке большой части нашей братьи значит еще тоже, что недавно из бездельников и так — повиноваться ему кажется для них подлостью; уважать пользы Отечеству приносимые они не могут, ибо самим собою должны чувствовать вес их.

При малейшем неугожении пустому капризу их, кричат: "Мы люди вольные, не хотим служить, назад идем". Но кажется, кажется,  по милостивому правлению нашему у нас, хотя и нет в службе эсклавов, и всякий может оставить ее, однако ж пока в ней пребывает, должен исполнять, что прикажут, а иначе при всей воде и свободе, подвергается строгому отчету и самой свободы его лишающему; но здесь не определены взыскания, и так правитель не думает приступать к ним. А потому благоразумие внушает стерпеть и уклониться. Я умалчиваю здесь о многом, чтоб не сочли опять личностью. Время и помимо меня откроет главному правлению все в Америке происшествия.

При всей умеренности моей должен я против воли указать на лицо человека, которого я три раза видел в жизни, 1-й раз по прибытии моем сюда пожаловал он тотчас ко мне в сюртуке и шинели. Я спросил, кто он таков? — Он отвечал, что Российского флота лейтенант Сукин и командир судна "Елисаветы", а я ему на то, что я Российского Двора камергер такой-то и   командир всей Америки. Потом мы друг другу рекомендовались. Сошед на берег, явился уже он ко мне в мундире с рапортом, но я благодарил его и не принял ни от кого рапортов, потому что имел от правителя генеральный и сказал им, что порядок службы требует и воля самого Государя есть, чтоб и в Америке правителю областей, как хозяину, все подчинялось. Другие два раза видел я его по службе, а более может быть и в жизни моей не увижусь, но говорю для того, что вошла ко мне бумажная процедура, что правитель по неповиновению Сукина боится вверить ему судно, и для того велел я выслать его в Россию, чтоб не производить ему по пустому жалованья, а буде со дня отказа ему от команды: кончить определите, то это будет и справедливо и обуздает других, ибо получил уже он за два года 5000 рублей и кроме убытка компании и огорчений правителю ничего не наделал. Г. Сукин отправился в 1804-м году из Охотска ранее "Марии". Ему ведено идти прямо на Кадьяк, но он пошел отыскивать какие-то острова, которыми туманные здесь моря часто обманывают, и мы довольно их видели. Вместо Кадьяка пришел он зимовать на Уналашку и чиниться вытащил судно на берег и расположился жить, занимаясь компанейскими распоряжениями и свадьбами, а промышленных допустил пить и вольничать.

Уналашкинский правитель имел от г. Баранова повеление, что он ожидал на судне "Св. Елисаветы" в людях подкрепления, хотя предписал на Кадьяк, чтоб отправили его немедленно в Ситку, но на случай прихода его в Уналашку, рекомендует и ему такое же исполнение. Правитель объявляет, что ему просит поспешить, но Сукин торопиться не думает. Жить тут понравилось. Наконец, пошли уже от бывших на судне  корабельного подмастерья Попова и мичмана Каршинского протесты, и тогда вышел он в июне месяце, но пошел не в Ситку, а на Кадьяк, искать близ его каких-то по сказкам промышленных островов. На Кадьяке были у него ссоры с офицерами, но кое-как кончилось мировою, и правитель Кадьякский сюда его выпроводил. Подошед к Ситке, посылает он к г. Баранову сообщение (здесь гг. коронные офицеры, не считая себя в подчиненности, рапортов правителю не подают и сносятся сообщениями, наполняя их всевозможными дерзостями), которое уведомляет, что открыл он острова и потому требует незамедлительно приготовить ему другое судно и 24 человека промышленных, в том числе плотников, что надеется открыть он там для пользы компании зверя, что располагается опять зимовать на Уналашке, а оттуда весною к производству промыслов вступить. Г. Баранов, получа подобную пыль, прежде свидания с ним ознакомливается, благодарит его за усердие, обещает вооружить ему судно "Екатерину" убеждая, что теперь не то время, что Ситка в опасности, что поиски в тех параллелях островов никуда не уйдут и что честь открытия всегда ему представится, прося у него журнала его плаванию, чтоб представить главному правлению. Сукин огорчается, в журнале отказывает и пошёл дурачиться. Пришед в порт для выгрузки, не спущает людей, провизии не дают, хочет бить приказчиков по общему праву офицерами над купцом присвояемому, — те бегут к правителю, сей старается в резон ввести и наконец приезд мой прекращает беспокойства. В продолжении времени правитель получает известие, что хуцновские американцы угрожают сделать на возвращающуюся из промысла партию нападения и мне доносит. Я приказываю ему согласно представленной им надобности тотчас отправить судно "Св. Елисавета" с шестью пушками с тем, чтоб только показалось оно в проливе на встречу партии. Сукин медлил нагрузкою балласта. Я велел ему с судна "Марии" дать людей в помощь, но он не велел своим работать. (Здесь уловки задобрять промышленных, которые по развращении нравственности их за чарку водки готовы всех своих перерезать). Наконец, должен сняться с якоря. Говорит, что не налился водою, кормы не все привезены; наконец все дано и между тем уже три дни прошло, но опять нейдет. Спрашиваю: зачем? — Ответ: байдара течет, велел вытащить ее на берег, лавтак был прорван и в час зачинили его. Чтоб прекратить забаву, велел я сказать ему, что буде он на другой день поутру сниматься с якоря, то ему от команды отказано будет. По утру снялся он, но, отошсд несколько миль, бросил якорь. Стоит сутки, ветер благополучный, течение с ним.

Посылаю к нему, чтоб шел он — опять тронулся и — опять бросил якорь. Видя, что расположился дразнить весьма не в пору, когда мы в критических положениях и более 600 человек русских и кадьякцев, так сказать у американцев под ножами, принужден был я послать лейтенанта Хвостова с ордером от г. Баранова, чтоб сдал он инструкцию и судно мичману Карпинскому, а сам явился ко мне немедленно. Хвостов находит, что судно дрейфует, спрашивает Карпинского, зачем нейдут они? — Спросите начальника. — Где он? — Спит и добудиться не можно. Кое как добудились. Сукин прочел бумагу, отвечает, что для чего стоит он, — причины ему одному известны, а увидя Баранова подпись, рвет ордер в клочки и в рот забивает. Потом отбирает у Карпинского инструменты говоря, что они компанейские, но на его отчете, и он расписался в них. Карпинскому идти не с чем и по убеждению уже Хвостова насилу шкалу и транспортир оставил. Сбирает экипаж свой, ему дают ял, и он обещает быть в скором времени. Хвостов возвращается с сим донесением, а Сукин съезжает на берег и в лесу расположился. С шедшею с промысла байдаркою приказывает в порт, чтоб прислали к нему байдару; что Карпинский не дал ему яла и что он в опасности от колошей, а Карпинский с тою же байдаркою доносит, что вступил он в путь свой и что ял ему возвращен от Сукина с тем, что он расположился идти в порт пешком. Байдарка приходит к ночи; люди только что с работ сошли; сделался проливной дождь, и я не велел беспокоить их для сего беспутного человека и людей подвергать опасности, но по утру со светом вдруг отправились за ним. Привозят Сукина, нейдет ко мне. Велел его позвать — явился. Побранил его и тем дело кончилось. Истребовал журнал его, в нем ни лет ни примет. Спрашивал, для чего шел на Кадьяк, а не в Ситку? Говорит, что воды не было, но о расходе ее в журнале не упомянуто, а пассажиры его уверяют, что было ее с избытком. Я приказал журнал отправить в подлиннике, и морской человек увидел в нем такие действия, которые по силе ветров ни с чем несообразны, а из прилагаемой его и об нем переписке, удостоверитесь в истине слов моих. Прочел неслыханные в благоустроенном правлении происшествия других, приказал я правителю все записывать, и главнейшие из них доставить всем для сведения, покорнейше прося с моей стороны хранить их в секрете и в вознаграждение собственных трудов моих не производил ни малейшего следствия. Истинно во весь век мой не удалось мне быть свидетелем подобного буйства и пьянства, и я велел вас известить только для того, чтоб были вы сведомы, что переносит правитель ваш; знали, что здесь делается и приступили скорее к образованию областей и постановлению строгих изысканий. Перепившись с кругу и споя промышленных, не ручаюсь, чтоб когда-нибудь сами хуже колошей компанию вовсе не разорили. Я не нахожу средств как исподволь возвратить всех сих молодцов в Россию. Скрутил бы я их давно, ежели б по нравственности промышленных не угрожался гибелью края.