На следующий день по прибытии посольства в Нагасаки, 27-го сентября рано утром, губернатор прислал на фрегат провизию, при чем от денег японцы отказались, ссылаясь на приказ губернатора. Около полудня показалось в заливе большое японское судно, украшенное флагами, которое шло по направлению к Надежде, в сопровождении целой флотилии мелких лодок. Это были посланцы от губернатора, прибывшие для дальнейших переговоров. Переводчики, предшествовавшие им, изъявили было желание, чтобы посланник вышел навстречу представителям губернатора, но Резанов, зная, что этой уступкой он подаст повод к новым подобного рода требованиям, наотрез отказал им в этом. "Сделать сего не могу, ибо столь велико звание мое, что ежели бы и самому губернатору решился я сделать сию вежливость, то разве из единого почтения моего к японскому монарху, от которого сей чиновник управлением края удостоен". Переводчики вышли с этим ответом и вскоре вернулись с представителями губернатора, при чем сами стали расставлять стулья и указали посланнику его место. Резанов вежливо благодарил их за труд и любезность, но заявил, что кресло его никому занять нельзя. Усевшись наконец, после первых приветствий, чиновники сообщили через переводчиков, что губернатор, из особого уважения к российскому послу разрешает всем офицерам сохранить их шпаги, а караулу посланника — ружья. Посланник велел благодарить губернатора, прибавив, что "от вельможи столь просвещенного он иного и не ожидал". Когда разговор коснулся императорской грамоты, которую японцы пожелали видеть, то посланник сообщил им, что подлинную грамоту с подписью государя он может только собственноручно вручить японскому императору, а что для губернатора он уполномочен выдать копию с подлинника, с переводом на японский язык. Документ этот принесен был одним из кавалеров посольства, и Резанов, подняв сверток, в знак уважения, до головы, передал его японским представителям, которые, встав с мест, приняли его с почтительными поклонами, заявив, что губернатор отправит его с курьером в Едо. Посланные, между прочим, просили выдать им привезенных из России японцев, но Резанов сказал, что передаст их лично губернатору. "В таком случае", отвечали японцы, "придется ожидать возвращения курьера из столицы, ибо до прибытия его, свидание посланника с губернатором состояться не может". Затем приглашены были опять голландцы, которые, как и вчера, дожидались разрешения войти и снова проделали церемониал с поклонами. Директор Дефф, на этот раз был при шпаге, прибавляет Резанов, "на сей день, вероятно, не дешево ему стала, ибо за все берут с них талеры". Дефф рассказывал посланнику, что о разрешении выйти из Десимы должен он каждый раз просить как милости, которая однако ему одному стоит каждый день 16 талеров, а когда с капитаном ездил он за город, то этот один день стоил ему 400 талеров, которые пришлось уплатить ему за стражу, сопровождавшую их корабль.

Затем приступлено было к отобранию пороха, снарядов, ружей и сабель у команды, при чем находившимися здесь японскими офицерами составлен был акт и подробный список отобранным предметам с переводом на голландский язык. Один экземпляр акта оставлен был у командира Надежды.

Вечером, после отъезда уполномоченных, подошло к фрегату около 70-ти японских лодок, которые, взяв Надежду на буксир, подвели корабль к острову Папенбергу, где велели отдать якорь. Здесь стоянка была уже безопаснее, чем в открытом море, и японцы обещали провести корабль еще ближе, как только китайские суда, стоящие на якоре за горою Папенберг, выйдут в море, так как по японским законам кораблям двух наций в одном месте стоять на якоре воспрещается.

Подарков от русских не принимали, и покупать также ничего не было позволено. С фрегата на берег никого не спускали, окружив его сторожевыми лодками, на которых было до 500 человек караула. Впрочем, чиновники, приезжавшие ежедневно на Надежду, уверяли, что скоро все эти формальности окончатся, как только вернется из Едо курьер. Тем не менее число сторожевых судов все увеличивалось, и 4-го октября прибыла еще флотилии из 50-ти парусных судов, при чем однако японцы объяснили, что это не караул, а почесть послу великой империи. На другой день. 5-го октября, китайские суда ушли в море, и фрегат провели за Папенберг, где велели отдать якорь в четырех милях от города, не доходя императорской крепости; по уходе же голландских кораблей обещали подвинуть фрегат еще ближе к городу.

Между тем, благодаря дурной стоянке и постоянному сквозному ветру, посланник сильно простудился и общее состояние его здоровья стало ухудшаться; он решил обратиться с просьбой к губернатору, прося разрешить ему совершать ежедневную прогулку на берегу для здоровья. В это самое время прибыл из Едо второй губернатор на смену первому, который, однако, в виду приезда русскою посольства, не выехал в столицу, так что в Нагасаки оказалось одновременно два губернатора. Получив уведомление Резанова, они стали совещаться и решили дозволить ему прогулку на берегу. С этой целью приказали они, близ селения Кибачи отгородить на берегу небольшое пространство сажен в 25 длины и 10 ширины, в котором соорудили нечто в роде беседки из бамбука и расставили вокруг караулы, 17-го октября прибыли на фрегат чиновники и "с великими вежливостями" сопровождали посланника на берег под эскортом 20 парусных судов с войсками. Но оказалось, что место было крайне неудачно для прогулок: пыльное и без тени, так что посланник вскоре от этого отказался и снова не сходил с корабля. На вопрос Резанова, скоро ли переедет посольство на берег, японцы отвечали, что курьер еще находится в пути и, за разлитием рек, раньше 30-ти дней ожидать его нельзя. 27-го октября ушли из Нагасаки голландские корабли, и на другой день, по приказанию губернатора, фрегат проведен был на буксире за императорские караулы, где стал на якорь. С этого места открывался уже весь город.       

Между тем, болезнь посланника все усиливалась, вследствие чего губернаторы обещали доставить ему на берегу помещение, к отделке которого и велено приступить. Для этой цели избрана местность напротив голландской фактории, где помещался рыбный базар, называемая Мегасаки, которую окружили бамбуковым забором, как со стороны моря, так и со стороны Десимы, с которой посольство не должно было иметь никаких сношений. Дом посланника и его свиты состоял из девяти комнат, отделявшихся друг от друга бумажными перегородками и, ширмами. На дворе помещались четыре магазина и еще два за воротами. Местность с трех сторон окружена была заливом и] обнесена тыном из бамбука вышиною в 10 футов; ворота, выходившие прямо в воду. запирались с обеих сторон замками; против дома самый залив огорожен был тыном в два ряда, сажен на 50. чтобы суда близко не подходили, и на обоих концах помещались две караульни с солдатами. Наружный ключ от ворот находился у морского чиновника, а внутренний — у сухопутного офицера. Другие ворота выходили в переулок, ведущий к городу; здесь находились две караульни с множеством солдат при 18 офицерах — одна из них полицейская, другая военная, состоящая из войск князя Омура, которые ежедневно сменялись. Ночью для проверки постов приходили из города чиновники с патрулем. Кроме того, на горе были расставлены караульные дома с пикетами, так что все происходившее внизу сверху видно было. Остров Десима, на котором жили голландцы, отделялся от посольского помещения заливом и находился от Мегасаки на расстоянии около 300 сажен.

В начале декабря отделка посольского помещения была окончена, и 5-го декабря Резанов, с большою торжественностью, переехал на берег.

В этот день с раннего утра Нагасакская бухта приняла праздничный вид: весь залив покрыт был множеством судов и лодок, украшенных флагами, а на берегу расставлены были войска. Около полудня показалось огромное японское судно, богато убранное, которое стало приближаться к фрегату. Это была собственная двухдечная джонка князя Хизенского, судно в 120 футов длины, разделенное поперечными перегородками на три части. Нижняя палуба была украшена лиловыми шелковыми обоями, с белыми гербами князя Хизен: верхняя часть судна увешена была разноцветными материями с вытканными золотом гербами князя. В кормовой части устроен павильон из дорогой ткани для помещения посланника со свитою и важнейших японских чиновников. Войдя на джонку. Резанов поместил у входа в павильон двух гренадеров и велел поднять флаг чрезвычайного посланника с двуглавым орлом посредине. На берегу, он был встречен уполномоченными, которые от имени обоих губернаторов приветствовали посла с вступлением на японскую землю и выразили пожелания о скорейшем его выздоровлении.

В этом доме пришлось прожить посланнику до самого отъезда из Японии и. хотя он окружен был вниманием и всевозможными знаками почтения и уважения, но в сущности все это было не что иное, как почетный плен, который японцы старались замаскировать вежливостью и ссылкой на древние обычаи. Моряки наши тем временем жили на фрегате, который 11-го декабря перевели еще ближе к городу; это была уже пятая его стоянка со времени прихода в Нагасаки. Так как в пути Надежда потерпела значительные аварии, то пришлось теперь заняться починкой судна. Все необходимые на этот предмет материалы японцы доставили Крузенштерну, отказываясь по прежнему от всякой платы.

Таким образом, посольство наше прожило в Мегасаки в течение четырех месяцев, до самого отъезда из Японии. В течение этого времени Резанов мог только видеться с нашими моряками и изредка с директором голландской фактории Деффом, которого подозрительные японцы ни на минуту не оставляли с посланником с глазу на глаз. Тем не менее Резанов не терял даром времени, стараясь употреблять его с возможною для себя пользою. Обладая большими лингвистическими способностями, он стал усердно продолжать свои занятия японским языком, начатые им еще во время путешествия с одним из находившихся на Надежде японцев, и настолько успел и этом, что составил даже краткое русско-японское руководство и словарь, в котором собрал более 5.000 слов.

Кстати, об этих японцах. Все они находились на фрегате и, несмотря на просьбы посланника, на берег их не выпускали: с другой стороны, до них дошли слухи, что привезенные еще раньше Лаксманом из Камчатки японцы заключены были под стражу и что один из них, по имени Коодай до сих пор будто бы находится в тюрьме. Все это настолько их расстроило, что они стали уже просить посланника не передавать их нагасакским властям, а взять обратно в Россию, а один из них, именем Тадзиро, с отчаяния хотел лишить себя жизни. Тогда Резанов решил передать их японцам, успокоив их и ручаясь за их безопасность; с этой целью 5-гo января он отправил губернаторам следующее письмо, которое приводим в подлиннике.

"Милостивые государи мои! Вашим превосходительствам уже известны, из высочайшей грамоты великого государя моего, что его императорское величество повелеть мне соизволили вручить его тензинкубоскому величеству его подданных. Сколь ни желал я лично сие исполнить, но неожиданные обстоятельства обязывают меня переменить сие положение и объяснить тому причины. Привезенные мною японцы из верности к их государю и любви к отечеству предприняли сюда возвратиться, подвергшись всем трудам и опасностям долговременного нашего плавания, наконец, возвратясь и не видя решимости о судьбе их, предались отчаянию, которое ввергло их в болезнь. Один из них вчерашнего числа пожелал лучше прекратить страдания свои лишением жизни и, схватя бритву, заколачивал ее в горло; но, к счастию, успели ее отнять и спасти его, ибо рана была не смертельная. Опасаясь и от других японцев подобных последствий, покорнейше прошу, ваши превосходительства, приказать их от меня принять и при том получить как всемилостивейше пожалованные им от великого государя моего, так и собственные их деньги и вещи и о получении оных благоволить меня уведомить".

На следующий же день японцы переданы были губернаторским чиновникам, при чем последние отобрали у них деньги и вещи и повезли в город. Резанов говорит, что впоследствии, перед самым отъездом, до него дошли слухи, что все четверо посажены под стражу "как преступники, подавшие возвращением своим причину к неудовольствиям".

B марте прибыл, наконец, столь долго ожидаемый чиновник из Едо, которого японцы называли "великий сановник Ито". Первая аудиенция назначена на 23-е марта. B этот день Резанова со всей посольской свитой с большой торжественностью перевезли на японском судне в город; более двадцати чиновников японских прибыли в Мегасаки для сопровождения посла, а на берегу его встретили уполномоченные от губернатора с почетным караулом. Вдоль улиц, по которым должно было направляться шествие, выстроены были войска, стоявшие шпалерами по обеим сторонам. Народу однако не было видно, так как по распоряжению нагасакских властей на улицу никого не пускали; под видом большей торжественности окна и двери домов завешены были разноцветными материями, дабы любопытные не могли ничего видеть. При выходе на берег для посланника был приготовлен богатый "норимон", весомый восемью носильщиками, в котором поместился Резанов с императорского грамотою; кавалеры посольства и прочая свита посланника шли пешком.

В правительственном доме, назначенном для переговоров, посольство встречено было множеством переводчиков. B приемной посланнику и его свите предложен чай и трубки; затем губернаторский чиновник со старшим переводчиком просили посла перейти в комнату совещаний; посольская свита осталась в приемной, а Резанов, в сопровождении одного кавалера посольства, несшего грамоту, последовал за прибывшими. Пройдя целую анфиладу комнат, в которых рядами сидели чиновники, посол дошел, наконец, до аудиенц-залы; перед тем, чтобы войти туда, он взял из рук сопровождавшего его кавалера посольства грамоту и вошел один. Здесь сидел уже прибывший из Едо императорский комиссар, имея по сторонам обоих губернаторов. После обмена поклонов и обоюдных приветствий, Резанов сел на приготовленное ему кресло, и прибывший из Едо начал говорить; по мере того как произносил он медленно отдельные слова, переводчики, почтительно сидевшие на полу с наклоненными головами, с заметным удивлением и беспокойством стали поглядывать на нашего посла и, когда комиссар кончил, с видимым смущением стали переводить его слова.

Ответ, который привезен из Едо, заключался в следующем: повелитель японский крайне удивлен прибытием русского посольства, так как Лаксману уже было сказано, что никаких переписок с россиянами иметь нельзя, к тому же Лаксману указан был город Нагасаки лишь ввиду того, что в другие города Японии иностранцам вообще заходить запрещено; что посольства император принять не может и торговли не желает и просит, чтобы посол выехал из Японии. "Переводчики, - пишет Резанов,- не ожидая такого отказа, сами остолбенели и наконец едва перевели они мне, как я, изменясь в лице, не мог удержать себя и сказал; "Удивляюсь сей дерзости. Может ли кто запретить писать моему государю, которым через то еще более чести сделал кубоскому величеству, нежели ожидать он  мог; они оба императоры, но кто из них более, не нам решать здесь. Впрочем, нам торг их не нужен, и со стороны монарха моего это была относительно Японии милость, которая из единого человеколюбия к облегчению их недостатков последовала; но не думают ли они и россиян трактовать, как португальцев?" Переводчики пересказывали им, а я, со вниманием слушая, дополнял им по-японски. Они потупили глаза в землю, и один из губернаторов, Хида-Бунго-но-Ками-Сама, отвечал; "Скажите послу, что он сегодня обеспокоился и что лучше б отсрочить нам заседание до другого дня". "С великим удовольствием", сказал я и вон от них вышел. Они выслали угощать меня чаем, табаком и конфетами, но я отказался, а переводчики, вздыхая, говорили, какие несчастливые будут следствия, и просили офицеров уговаривать меня, чтобы я умерял ответы, и признаюсь Вашему Величеству, что я и сам неумеренность свою почувствовал, но оно вышло к лучшему. На другой день аудиенция была уже ласковее. Сановники говорили, что император не может принять посольства и даров потому, что по обычаям японским должен отвечать тем же, но сие невозможно, ибо уже 200 лет как постановлено, чтобы японцы не выезжали; что начинать торговлю ни с каким народом коренные постановления их запрещают; что японцев (привезенных из России) принимает он с благодарностью, что ежели есть вообще правила, чтобы не приходили в их порты никакие суда, то и российские не могут сего на свои счет принять, как и то, что к берегам японским никому приближаться не позволено. Я отвечал, что законы их нам известны, что взаимного посольства Ваше Величество не потребуете, и спросил, ежели впредь японцы претерпят бедствие, куда привозить их и буде бури завлекут нас по необходимости искать убежища в других портах, то получим ли мы дружеское пособие, как и ныне харчевню, за наши деньги припасы? Об этом, сказали они, завтра рассуждать будем.