В виду Японии.— Празднование коронации государя,— Речь посланника на шканцах.— Тифон.— Вход в Нагасакскую бухту.— Первые японцы.— Прибытие голландцев на Надежду.— Директор Дефф.— История голландской фактории в Нагасаки.— Переезд посольства на берег.— Жизнь посольства в Мегасаки.— Прибытие уполномоченного из Едо.— Аудиенция и переговоры.— Ответ японского правительства — Причина отказа.— Заключение.

Выйдя из Петропавловска 26-го августа, а 27-го из Авачинской губы, Надежда взяла курс к югу по направлению Курильских островов. Сначала ветер был довольно благоприятный, но приближалось уже время осеннего равноденствия, что предвещало в этих водах сильные бури. Августа 30-го выдержали довольно сильный шторм, на параллели Курильских островов, который, однако, скоро прекратился, и плавание продолжалось успешно. Наконец 15-го сентября, в самый день коронования Александра Павловича, показались вдали берега Японии. Погода стояла великолепная. Ровно в полдень, офицеры и команда Надежды собраны были на верхней палубе, и посланник, в сопровождении посольской свиты и членов экспедиции, вышел на шканцы, где, после раздачи медалей, обратился к присутствующим со следующей речью:           

"Россияне! Обошед вселенную, видим мы себя, наконец, в водах японских! Любовь к отечеству, мужество, презрение опасностей — суть черты, изображающие российских мореходов: суть добродетели, всем россиянам вообще свойственные Вам, опытные путеводцы, принадлежит и теперь благодарность наших соотчичей! Вы стяжали уже ту славу, которой и самый завистливый свет никогда лишить нас не в силах! Вам, достойные сотрудники мои, предстоит совершение другого достохвального подвига и открытие новых источников богатства! А вы, неустрашимые чалы морских ополчений, восхищайтесь успехом ревностного вашего содействия! Соединим же сердца и души наши к исполнению ноли монарха, пославшего нас, монарха, столь праведно нами обожаемого! Итак, благодарность к августейшему государю нашему да одушевляет все наши чувства. День сей, друзья мои. знаменит в отечестве нашем; но он еще будет знаменитее тем, что сыны его в первый раз проникают в пространства империи Японской, и победоносный флаг России ознакомливается с водами нагасакскими. Уполномочен буду я и от великого государя нашего быть свидетелем подвигов ваших, столь же лестно мне было разделить с вами труды и опасности, сколь приятно ныне торжественно изъявить вам ту признательность, которая в недрах любезного нашего отечества всех нас ожидает. Празднуя в водах японских день высочайшей его императорского величества коронации, делаю я оный для заслуг ваших памятным. Зрите здесь изображение великого государя, примите в нем мзду вашу и украсьтесь сим отличием, беспредельными трудами и усердием приобретенным. Помните всечасно, что оно еще более обязывает вас к строгому хранению долга, коим славны предки ваши, и в восторге славы благословляйте царствование, в которое заслуги последнего подданного и в самых отдаленных пределах света пред монаршим престолом никогда незабвенны".

В этот день, по распоряжению посланника, нижним чинам выдано, из сумм Компании, по серебряному рублю на человека. За обедом в кают-компании, разукрашенной оружием и флагами, Крузенштерн, после тоста посланника за здоровье государя, пил здоровье Резанова с пожеланием успеха посольству. Офицеры Надежды со своей стороны сделали посланнику шумные овации и с криками "ура!" качали на руках.

Курс продолжали держать к югу, по направлению к Ван-Дименову проливу; к сожалению, морские карты, которыми пользовалась экспедиция, составленные на основании старых путешествий голландцев, были крайне плохи, и берега Японского архипелага нанесены настолько неправильно, что последние на самом деле оказались гораздо западнее. С утра 19-го сентября начался сильный шторм, который к 4 часам пополудни превратился в так называемый "тифон" (по-японски тайфун), жесточайший ураган, который свирепствует обыкновенно и японских водах в период осеннего равноденствия.

Вот как описывает это происшествие Резанов в донесении своем к императору Александру, отправленном по прибытии в Нагасаки:

"Сентября 19 числа, вблизи берегов японских, в 31°, 7'сев. широты и 145° вост. долготы от Гринвича, претерпели мы столь редкий шторм, что я нахожу достойным описать его вкратце вашему императорскому величеству; ветер свежел с утра постепенно, и барометр понижался. Крузенштерн, капитан наш, успел убрать заблаговременно все паруса и, наконец, поставил у же од ни штормовые стаксели. В 31/2 часа пополудни, сделался столь сильным ветер, что громадные волны океана обратил в пыль, смешанную с атмосферою и, неослабно продолжаясь, рвал без всякого милосердия. Руль закреплен. Наконец, стаксели  вырвало, и нельзя было несть ни одного паруса; галерею и корму обломало; вода лилась и каюты и через борт; мгла не позволяла видеть даже грот мачты: Барометр, чего ни в одном путешествии не случалось, — понизился ниже всех делений, так что ртуть упала, и три часа ее было не видно. Пыль, смешавшаяся с атмосферою, била и лицо столь больно, что стоять было не можно, ибо самое дно морское всколебалось, так что на другой день на марсах и снастях были песок и ракушки. В сем положении, не видя спасении, ожидали мы уже спокойно сноси участи и того часа, когда ударимся о берег, на который  несло нас; но Провидению угодно было спасти нас еще чудеснейшим образом. В 8 часов ночи ударил вал в корму с такой силою, что оглушил многих и через минуту, другой, еще сильнее прежнего, вышиб с кормы окна, и мы в каютах в одну минуту по пояс в воде очутились: в люки шла она столбами, залила свечи, и мы едва успели закрыть сходы в нижнюю палубу, которая начала уже водой наливаться. Сильное бросание корабля с боку на другой облегчало оный обожанием воды и шпигаты и мы, захватя окна ставням и, держали их упорами аншпугов; но и самый сей критический час, ветер с такой же силою вдруг отошел на 8 румбов и понес нас от берега. С полуночи начал стихать он, и спорные его силы остановил" волнение, в котором непременно бы мы мачт лишиться должны были. Я не смею определить далече ли мы были от берега, но только по утру мы оный увидели. Капитан, офицеры и экипаж бесстрашно работал". Судно, однакож, в составе своем, как и такелаж, осталось без большого повреждения. В таковом неудобном положении проходили мы пролив Диемена (Ван-Дименов), имея острова Ликеи к югу, а не к северу, как на картах Арросмита^[iii]) показано, и нашли тут оконечность провинции Сацумы".

26-го сентября 1804 года, ровно через месяц по выходе из Петропавловска, Надежда прибыла в Нагасаки. Не доходя залива, в открытом море, им попалась навстречу японская рыбачья лодка; японцы, бывшие на Надежде, окликнули ее и стали говорить с рыбаками по-японски, приглашая их на корабль. Удивленные рыбаки, слыша японскую речь на чужеземном корабле, сначала не решились подплыть ближе, но ободренные своими земляками согласились, наконец, войти на корабль. Они сообщили, что японские власти уже четыре дня как извещены огнями о приближении их корабля и что навстречу им будут скоро высланы чиновники. Через полчаса по приезде рыбаков, командир приказал сделать выстрел из оружия, и вскоре затем показалось японское судно с чиновниками, когда судно приблизилось к Надежде, Резанов велел вручить японским чиновникам следующую записку на голландском языке:

"От великого императора всея России к его тензинкубоскому величеству, великому императору японскому, камергер Резанов отправлен послом для поднесения его величеству даров и возвращения 4 человек его подданных. Отправился из престольного города С.-Петербурга июля 26-го минувшего года и прибыл сюда сентября 26-го настоящего года. Просит японское правительство о присылке лоцмана для провода корабля в Нагасакскую гавань".

Прочитав записку, чиновники провели Надежду к самому входу в 6ухту, где просили отдать якорь, из пушек не стрелять и не входить в залив до прибытия из города уполномоченных от губернатора. Когда Надежда встала на якорь в указанном месте, посланник велел вручить отъезжавшим японским чиновникам вторую записку следующего содержания:

"Великого российского императора посланник благодарит правительство великие Японские империи за высылку навстречу судна с чиновниками и показания якорного места, где фрегат по назначению и стал на якорь пополудни в 7 часов, а между тем покорнейше просит, чтобы завтрашнего утра ранее позволить втянуться в Нагасакскую гавань".

Чиновники японские, между прочим, сообщили, что в Японии уже 12 лет, как ожидают прибытия русского судна^[iv] и в течение 4 лет подряд готовились к принятию русских.

В 9 часов вечера в Нагасакском рейде показались огни, и из залива появилось множество японских джонок, освещенных огнями, которые приближались к Надежде, а между ними большое судно, украшенное разноцветными фонарями, подошедшее к самому фрегату. Это были уполномоченные от губернатора и судовая стража. Сначала вошли на Надежду переводчики; старший и два младших. Войдя на шканцы, они с поклонами приветствовали командира, держась за коленки и приседая по японскому обычаю; они с любопытством осматривали фрегат, “удивляясь военному тикету" и двум гренадерам, стоявшим на часах у лестницы, ведущей в каюту посла. Будучи приведены к Резанову, переводчики с еще более почтительными поклонами приветствовали его с благополучным приездом и сообщили о прибытии уполномоченных от губернатора, желавших представиться великому послу. Когда Резанов передал им, что будет рад видеть уполномоченных, переводчики вышли и вскоре вернулись с губернаторскими чиновниками, которые разместились на предложенных им местах. На вопрос уполномоченных — согласен ли посол повиноваться их обычаям? Резанов отвечал: "весьма приятно для меня исполнять обряды дружеской державы, если не будут они величию государя моего предосудительны". Затем пожелали видеть японцев, привезенных из России, и расспрашивали их, записывая подробно все ответы. Наконец, просили они позволения представить послу голландцев, которые уже около часу сидели на своем судне и без разрешения переводчиков войти не смели. Посланник велел просить их и едва вошел директор голландской фактории Дефф с секретарем и капитаном голландского корабля, как, не дав ему даже окончить приветствие, старший переводчик закричал: "Ober Hopt Dooff complement an den grooten Herrn"^[2]. Тогда Дефф и все голландцы нагнулись в пояс и, держа себя за колени, стояли так несколько времени, пока, по знаку японцев, им разрешено было встать. Младшие переводчики в это время лежали на полу перед уполномоченными, а старший, сидя на коленях, обратился от их имени к посланнику со следующими словами:

— Господин посол. Вам странны обыкновения наши; но всякая страна имеет свои, а мы голландцев имеем издревле друзьями, и вот вам доказательство их доброго к нам расположения. Согласны ли вы сему следовать?

— Нет,— отвечал Резанов,— ибо почитаю слишком японскую нацию, чтобы начинать нам дело безделицами; а обыкновения ваши, ежели они издревле с голландцами состоялись, ни мало для меня не удивительны; но у нас они другие, и при том они также непоколебимо сохраняются.

— Согласны ли вы отдать порох, ружья и шпаги, из коих одна вашей особе предоставится? — спрашивали уполномоченные.

— Весьма охотно,— отвечал посол, — кроме шпаг офицерских и ружей моему караулу.

Японцы, однако, на это не соглашались, указывая на пример голландцев, которые этим правом не пользуются, исключая директора фактории, которому предоставлена шпага, когда он отправляется в качестве посла к императору. Но Резанов настаивал, утверждая, что Надежда есть судно военное: что голландский директор, даже будучи послом, является представителем купеческого общества (голландский Ост-Индской компании), а что он, Резанов, посол императорский, и что лишение офицеров и караула его оружия — равносильно лишению шпаги самого его. Тогда голландцы стали в свою очередь уговаривать посланника и просили его согласиться, но Резанов решительно отказался принять эти условия и в заключение прибавил, обращаясь к японцам: "Надеюсь, что уполномоченные передадут мои соображения губернатору, который, вероятно, сам найдет требования мои справедливыми". Японцы обещали доставить ответ не позже трех суток; но посланник просил их ввести корабль в гавань на другой день, так как судно, пострадавшее во время тифона, не в состоянии держаться долго в открытом морс в столь бурное время.

Директор фактории Дефф при этом сообщил посланнику, что в этот самый день (19-го сентября) было сильное землетрясение в Нагасаки и такой тифон, которого жители не запомнят; в самой голландской фактории, на острове Десима, в этот день вырвало с корнем большое толстое дерево, и голландский корабль, находившийся в гавани, сорвало с двух якорей.

Прощаясь с японцами, посланник просил их о присылке свежих припасов.

Здесь кстати будет уместно сделать небольшое отступление и передать читателям краткую историю голландской фактории  Нагасаки и знаменитого острова Десима в Нагасакской бухте, в котором, ценою 200-летнего плена, голландцы пользовались исключительным среди европейских народов правом торговли с Японией.

Конец XVI иска, ознаменованный в Европе борьбою Нидерландов за независимость, доставил голландцам не только политическую свободу, но сделал их вскоре опасными соперниками морского могущества Испании. Дух торговой предприимчивости, ознаменованный рядом выдающихся открытий, сделанных голландцами, вскоре выдвинул имена Ван Димена, Тасмана, Линсхоттена и многих других столь известных в истории землеведения. Из нидерландских колоний, основанных в это время, особенно стала процветать Батавия, на острове Яве, столица голландской Ост-Индской компании. Из Батавии впервые посланы был и голландские су да в Японию. В 1611 году компания получила от японского правительства права торговли, и первая голландская фактория в Японии учреждена была на острове Хирандо, недалеко от Нагасаки. Торговые права голландцев в это время были весьма значительны: они могли сбывать свои товары по всей стране и присылать в Японию неограниченное количество кораблей. Фактория стала быстро обогащаться и делала блестящие обороты. Голландцы, решившие уже твердо здесь основаться, стали мало помалу возводить европейские постройки: появились обширные каменные здания, магазины, конторы, и маленькая колония стала вскоре принимать вид европейского поселения. Так было до 1640 года, когда в Хирандо внезапно прибыл уполномоченный из Едо и объявил начальнику фактории императорский приказ срыть до основания все постройки и жилища фактории, на которых выставлено имя и год Христа. Словом, голландцам стала угрожать участь быть изгнанными из Японии подобно португальцам. Тогдашний директор фактории Карон беспрекословно исполнил это приказание и стал срывать здания, дома и магазины. Это повиновение спасло голландцев. Японское правительство, подумавшее уже об окончательном воспрещении голландцам торговли, смягчило свои гнев и ограничилось переводом фактории с острова Хирандо в Нагасаки. Для этой цели в гавани этого города сооружен был искусственный островок Десима, сделавшийся знаменитым в истории голландского поселения в Японии — тот островок, в котором с истинно фламандским терпением голландцы продержались более 200 лет вплоть до окончательного открытия Японии европейцам в 1853 году. С переводом фактории в Нагасаки заканчивается золотой период голландской торговли, и наступает новая эпоха. Торговые привилегии их значительно сокращены, и самая жизнь голландцев к Японии, благодаря подозрительности эдоского правительства, обставляется все более и более тягостными условиями. Несмотря однако на это, голландская Ост-Индская компания в Батавии ни за что не хотела лишиться столь выгодной монопольной торговли и постоянно предписывала своим резидентам в Десиме беспрекословно подчиняться всем требованиям японцев. А между тем зачастую требования эти бывали так тяжелы и оскорбительны для европейцев, что знаменитый Кемпфер^[v], проживший на Десиме несколько лет, в порыв благородного негодования против унизительной узко-меркантильной политики батавского правительства, восклицает: Quid non mortalia pectora cogis, auri fames!^[3]

И действительно, положение этой горсти европейцев, подвергающих себя добровольному изгнанию, переносящих столько унижений ради торговых выгод, напоминает скорее положение узников, чем жизнь свободных торговцев. Островок Десима, на котором жили голландцы, по-японски Десима-матсу, что в буквальном переводе означает:  "улица передового острова", представляет песчаную отмель в Нагасакской бухте, окруженную со всех сторон водою и соединяющуюся с городом Нагасаки небольшим каменным мостом. Весь остров, формою своею напоминавший раскрытый веер, имел 85 сажен длины и 35 ширины и был окружен высоким деревянным забором, не позволявшим видеть, что происходит в городе и бухте. В конце моста, соединявшего Десиму с городом, выстроены были ворота с караульным домом. Здесь помещалась главная стража мом-бан (стража ворот), которая обязана была бдительно следить за всеми входящим и вы выходящими с острова. На северной стороне, обращенной к морю, находились так называемые "водяные ворота", которые открывались на время стоянки голландских судов, приходящих из Батавии. У этик ворот находилась особая стража "фуна-бан" (корабельная стража), следящая за нагрузкой и выгрузкой голландских кораблей. В нескольких саженях от острова, в воде, поставлено 13 высоких столбов, на которых прибиты доски с надписями: это приказы губернаторов, запрещающие пол страхом строгого наказания приближаться к острову посторонним лодкам и судам. У ворот, ведущих в город, также вывешены приказы и распоряжения, касающиеся как жителей Десимы, так и японцев, посещающих остров. На этом-то небольшом пространстве живет начальник фактории или директор (Opperhoofd) и 15—20 человек колонистов, состоящих на службе голландской Ост-Индской компании. Тут же выстроены их дома, магазины и службы. Вдоль всего острова проходит единственная улица, в конце которой на небольшой площадке, развевается нидерландский флаг. Мачта с флагом, по сообщению Зибольда, находится под 32° 45' северной широты и 127° 31' восточной долготы Лондонского меридиана. Ни один голландец не имеет права выходить из Десима без особого разрешения главного пристава острова, называемого "оттона". Этот полицейский офицер имел высший надзор за факторией: он наблюдал за порядком, заботился о доставлении необходимых припасов, наблюдал за продажей товаров, выдавал пропускные билеты, чинил суд и расправу над японцами и голландцами фактории,— словом, после губернатора, он являлся высшим и непосредственным начальником в фактории. Кроме названных лиц, японское правительство содержало еще целый ряд переводчиков (до 150 человек), которые изучали голландский язык для облегчения сношений обитателей фактории с местными купцами. Кемпфер уверяет, что при этом была тайная цель — не допускать голландцев к изучению японского языка, чтобы не дать им возможности ближе ознакомится со страною. Устроив таким образом жизнь голландцев, обставив их режимом, в котором ярко выступала подозрительность японского правительства, последнее не предоставляло им даже права пользоваться этим клочком земли по своему усмотрению. Все дома и здания, выстроенные на острове, принадлежали жителям Нагасаки; они брали с них огромную плату, которую могли изменить по своему усмотрению. Единственным событием, нарушавшим томительное однообразие жизни обитателей фактории, было путешествие голландской миссии ко двору в Едо. Согласно установившемуся обычаю, путешествия эти, имевшие целью поднесение подарков едоскому двору, совершались в начале ежегодно, а с конца XVII столетия раз в четыре года. Директор фактории, получивший за это время звание посланника, отправлялся, в качестве представителя нидерландской Ост-Индской компании, в Едо на поклон к тайкуну. Его сопровождал секретарь, врач и многочисленная японская свита. Во время этих путешествий, длившихся около двух месяцев, члены посольства, которым в ото время представлялась значительно большая свобода, имели возможность входить в сношения с населением, изучать его нравы, обычаи, знакомиться с историей и топографией Японии. Журналы этих путешествий, веденные в разное время, начиная с 1690 по 1830 год, в которые подробно заносились ежедневные заметки о всем виденном в пути, служат до сих пор лучшим источником для ознакомления с Японией того времени. Врачи фактории, приезжавшие на Десиму с целью изучения этой мало известной страны, обыкновенно вели журналы этих путешествий и, по возвращении в Европу, издавали свои сочинения. Таковы были Кемпфер (1690), Тунберг^[vi] (1775), Титсинг^[vii] (1784), Зибольд (1823) и др., труды которых по истории, этнографии, ботанике Японии до сих пор считаются классическими. Остров Десима, как резиденция голландской фактории, просуществовала до начала 50-ти годов нынешнего столетия. В настоящее время он уже не существует, а модель его находится в Королевском музее в Гааге. В 1804 году, но время пребывания в Нагасаки Резанова, директором фактории был, как мы уже сообщили, Генрих Дефф, приветствовавший посла в день прибытия.