Резанов поместился с членами посольства на корабле "Надежда", которым командовал Крузенштерн. Последний был по-видимому, крайне не доволен присутствием на его отряд лица, не только ему не подчиненного, но даже имевшего на ним власть, как представитель России при предстоящих переговорах с Японией и как уполномоченный от компании, ради интересов которой была снаряжена самая экспедиция. Крузенштерн с начала плавания стал в неприязненные отношении Резанову и постоянно искал повода к ссоре с ним. Повод это скоро представился. Для обоих судов морскую провизию заставляла компания. Крузенштерн, предполагая по некоторым данным, что провизия эта приготовлена небрежно, упрекал этом Резанова, как представителя компании, хотя Резанов деле этом виновен был столько же, сколько и сам Крузенштерн

Этот мелочный случай, как и множество других, обнаруживал только желание Крузенштерна унизить в глазах своих подчиненных значение Резанова на отряде и, как ниже мы увидим, вполне достиг своей цели.

Умный, образованный и деликатный Резанов с поразительным терпением выносил наносимые ему Крузенштерном оскорбления и подчинился всем строгостям судовой дисциплины в даже капризам своего противника, пока постоянная внутренняя борьба не отразилась на его слабом здоровье. Резанов занемог расстройством всей нервной системы и в такой степени, что на переход от Нукагивы до Сандвичевых островов он был близок к смерти или, по крайней мере, к умопомешательству.

Но пылкий и заносчивый Крузенштерн и во время болезни Резанова не щадил его, и превысил свою власть до того, что решился Резанова, облеченного званием чрезвычайного посланника, предать суду. Это курьезное событие подробно описано самим Резановым в отношении его к камчатскому коменданту генерал-майору Кошелеву. Мы приводим его здесь без всяких изменений.

"Сверх бесчисленных грубостей во все время путешествия моего от всех морских офицеров, кроме лейтенанта Головачева и штурмана Каменщикова, мною испытанных, я прошу спросить о происшествии на островах Мендозиных, которое одно достаточно подать идею до какой степени буйство их простиралось".

"Апреля 25-го дня, пришед в острова Мендозины, капитан-лейтенант Крузенштерн отдал приказ не выменивать у диких никому, кроме лейтенанта Ромберга и доктора Эспенберга, коим поручено было прежде выменивать свежие жизненные припасы, которых на корабле уже не было. О распоряжении своем должен бы капитан из вежливости прежде известить меня, но как начальство уже давно им не уважалось и к оскорблениям его привыкло, а приказ содержал настоящую пользу, то и не было ему ни слова от меня сказано. Мена началась на отломки железных обручей, выменивали одни кокосы и хлебные плоды, коими запасались в изобилии, а как дикие более ничего не привозили, то вскоре и разрешено было от капитана покупать редкости, и просил его позаботиться о коллекции для Императорской кунсткамеры. Ответ был: "хорошо"; но не исполнен. Когда выменивал я сам на железки их раковины, капитан подошел ко мне и сказал, что железо для корабля нужно, и чтобы я выменивал на ножи; началась у всех меня на ножи, но я ничего получить не мог, и сколько ни просил, что это не для мены, но для императорского кабинета, сие не только было не уважено, но еще с грубостями вырываемо у тех из рук, кому дал я на вымен приказание. Я принужден был дать приказчику Шемелину повеление, чтоб он съездил на береги там выменял; наконец на ножи уже не меняли, когда Шемелин употребил компанейские товары на вымен, то они тотчас были у него отобраны и от капитана клерку отданы. Чувствуя такие наглости, увидя на другой день на шканцах Крузенштерна, что было мая 2-го числа, сказал я ему: "Не стыдно ли вам так ребячиться и утешаться тем, что не давать мне способов к исполнению на меня возложенного". Вдруг закричал он на меня: "Как вы смели мне сказать, что я ребячусь". - "Так сударь мой, сказал я, весьма смею, как начальник ваш". - "Вы начальник! Может ли это быть? Знаете ли что я поступлю с вами, как не ожидаете?" - "Нет, отвечал я, не думаете ли и меня на баке держать, как Курляндцева? Матросы вас не послушают, я сказываю вам, что ежели коснетесь только меня, то чинов лишены будете. Вы забыли законы и уважение, которым вы и одному чину моему уже обязаны". Потом удалился я в свою каюту. Немного спустя, вбежал ко мне капитан, как бешеный, крича: "Как вы смели сказать, что я ребячусь, знаете ли, что есть шканцы? Увидите, что я с вами сделаю.". Видя буйство его, позвал я к себе надворного советника Фоссе, титулярного советника Брыкина и академика Курляндцева, приказал им быть в моей каюте и защитить меня от дальних наглостей, кои мне были обещаны.. Потом капитан ездил на "Неву" и вскоре возвратился, крича: "вот я его проучу". Спустя несколько времени, приехал с "Невы" капитан-лейтенант Лисянский (командир "Невы") и мичман Берг, созвали экипаж, объявили, что я самозванец и многие делали мне оскорбления, которые, наконец, при изнуренных уже силах моих повергли меня без чувств. Вдруг положено вытащить меня на шканцы к суду. Граф Толстой (гвардии подпоручик, состоящий в свите Резанова) бросился было ко мне, но его схватили и послали лейтенанта Ромберга, который, пришед ко мне, сказал: "Извольте идти на шканцы, офицеры обоих кораблей вас ожидают". Лежа, почти без сил, отвечал я, что не могу идти по приказанию его. "Ага! сказал Ромберг, как браниться, так вы здоровы, а как к разделке, так больны". Я сказал ему, чтоб он прекратил грубости, которые ему чести не делают и что он отвечать за них не будет. Потом прибежал капитан. "Извольте идти и нести Ваши инструкции, кричал он, оба корабля в неизвестности о начальстве и я не знаю, что делать". Я отвечал, "что довольно уже и так вашего ругательства, я указов государевых нести вам не обязан, они более до вас нежели до офицеров касаются, и я прошу оставить меня в покое"; но слыша крик и шум: "Что трусить? Мы уже его!" решился я выйти с высочайшими повелениями. Увидя в шляпе Крузенштерна, приказал ему снять ее, хотя из почтении к императору и прочтя им высочайшее мне поручение начальства, услышал хохот и вопросы, кто подписал? Я отвечал: "Государь ваш Александр". - "Да кто писал?" - "Не знаю, сказал я." - "То-то не знаю, кричал Лисянский, мы хотим знать, кто писал, - а подписать-то знаем, что он все подпишет." Наконец все, кроме лейтенанта Головачева, подходили ко мне со словами, что я бы - с вами не пошел и заключили тему: "ступайте, ступайте с вашими указами, нет у нас начальника, кроме Крузенштерна" иные со смехом говорили: "да он, видишь, еще и хозяйствующее лицо компании". "Как же кричал Лисянский, и у меня есть полухозяин-приказчик Коробицын!" А лейтенант Ратманов дополнил: "он будет у нас хозяином в своей койке; еще он прокурор, а не знает законов, что где объявляет указы" и ругая по-матерну; кричал: "его скота заколотить в каюту". Я едва имел силу уйти в каюту и заплатил жестокого болезнью, во время которой доктор ни разу не посетил меня, хотя все известны были, что я едва не при конце жизни находился. Ругательства продолжались, и я принужден был, избегая дальних дерзостей, сколь ни жестоко мне было проходить экватор, не пользуясь воздухом, высидеть, никуда не выходя, до самого окончания путешествия и по прибытии в Камчатку вышел первый раз из каюты своей".

По прибытии "Надежды" в Петропавловскую гавань, Резанов съехал на берег и поместился в доме начальника гавани. Здесь он решился вступить в свои права и 5 июля написал Кошелеву, находившемуся в Нижне-Камчатске, письмо, которым просил его, как можно поспешнее, прибыть в Петропавловскую гавань с ротою солдат.

"Имею я крайнюю нужду видеться с вашим превосходительством - писал ему Резонов - и по высочайше вверенным мне от Государя Императора поручениям получить нужное от вас, как начальника края сего, пособие. У меня на корабле взбунтовались в пути морские офицеры. Вы не можете себе представить, сколь много я вытерпел огорчения и на силу мог с буйными умами дойти до Отечества. Сколь ни прискорбно мне, соверша столь многотрудный путь, остановить экспедицию, но при всем моем усердии, не могу я исполнить японского посольства, и особливо, когда одни наглости офицеров могут произвести неудачу и расстроить навсегда государственные виды. Я решился отправиться к государю и ожидаю только вас, чтоб сдать вам, как начальствующему краем, всю вверенную мне экспедицию".

Доношение это было послано в Нижне-Камчатск с особым курьером. До приезда Кошелева, Резанов не вмешивался ни в какие распоряжения Крузенштерна, который, выбросив с судна на берег компанейское имущество, готовился к походу в

Японию, не дозволяя своей команде, ни за какую плату, переносить компанейский груз в магазины.

Наконец, 1 августа 1804 года, прибыл в Петропавловскую гавань генерал Кошелев с 60-ю человеками солдат, при двух офицерах.