Другие неопровержимые доводы указывают на то, что сторонники Конфедерации более серьезно относились к себе как к нации, чем большинство поселенцев к идее независимости в 1776 г. Конфедераты в гораздо большей степени мобилизовали свои ресурсы для войны, они сражались более упорно, чем колонисты в 1775 г. Хозяйство Конфедерации 1861 г. по своей структуре сопоставимо с американским 1775 г. Другими словами, если сравнивать Союз с Конфедерацией, то аналогичным образом можно сравнивать Конфедерацию с Соединенными колониями. Колонии не смогли бы выжить в 1776 г. без французской помощи (особенно оружием), и позже и без испанской и голландской помощи. Деятели Конфедерации взяли на себя драматическую миссию руководства неинтегрированной экономикой, централизовали ее и в замечательно короткий срок сделали ее самодостаточной для производства военных материалов. Но по иронии судьбы сельскохозяйственный "рог изобилия" Юга хуже снабжал продовольствием и обувью свою армию и гражданских лиц. Не хватало и типографского шрифта, так что 86% виргинских газет и 88% миссисипских перестали выходить уже к концу 1862 г. Артиллерии конфедератов не хватало фитилей, а общество, снарядившее первый в истории броненосец, не смогло даже построить для него хороший двигатель, хотя Конфедерация была первым государством, которое изобрело действующую субмарину и потопило военное судно противника (канонерку "Каир") при помощи электрически взрываемой мины. Даже учитывая то, что Конфедерация не смогла сделать, не перестаешь удивляться, сколь многого она успела достичь.

Ее достижения могли бы заставить краснеть от стыда тех, кто жил в 1775 г., и заодно задеть марксистские чувства того же Лураджи. Последний настаивает, что южане, как никто в мире, вплотную подошли к осуществлению государственного социализма. Даже такой умеренный по своим взглядам исследователь, как Эмори Томас, в основном соглашается с этим. Быть может, из-за того, что колонисты 1775 г. оказались более идеологизированными, чем конфедераты, они никогда и не пытались осуществить столь массированный вызов традиционным правам на собственность, какой предполагали некоторые меры Конфедерации. За небольшим исключением, большинство конфедератов были более последовательны в своей национальной идентичности, нежели в отстаивании прав штатов, особенно если сравнивать с 1776 г. За многими исключениями, большинство участников революции XVIII в. вообще не представляли себе свободу как понятие и рассматривали ее только применительно к своему сугубо местному контексту^[71].

На чисто военном уровне мы можем многое узнать, сравнивая три армии: Джорджа Вашингтона, Союза и Конфедерации. Конфедераты рекрутировали большую часть пригодного к военной службе населения, вынудив солдат служить длительные сроки, и понесли гораздо более тяжелые потери. Уровень дезертирства среди южан был ниже, чем в армии Вашингтона (там был наивысший процент дезертиров), и выше, чем в войсках Союза (наименьший процент), и то только в последние месяцы войны.

Конфедерация призвала под ружье более 850 тыс. человек из 1,1-1,2 млн. военнообязанных. Этот уровень - около 80% - приближается к стандартам тотальной мобилизации в войнах XX столетия. Эта цифра, вероятно, включала почти всех мужчин, за исключением кривых, хромых и слепых. Она исключала, конечно, рабов, а если учитывать их, то доля мобилизованных в армию Юга упадет до 50%, как в армии Союза. Мы все еще не располагаем удовлетворительной статистикой военной службы во время Войны за независимость. Доля участия здесь могла соответствовать стандартам Гражданской войны, но обычно люди служили в революционной армии лишь краткое время в качестве ополченцев^[72].

Около 260 тыс. конфедератов было убито в Гражданской войне (почти треть служивших в армии людей) и почти 240 тыс. ранено. Общее количество умерших и раненых, вероятно, не превышало полумиллиона, поскольку некоторые были ранены более одного раза, а часть умерших получила ранения раньше. Но даже если только половину рекрутированных ожидали раны и смерть, то и тогда процент человеческих потерь будет равен потерям Франции в первой мировой войне. О социальных последствиях этой бойни остается только гадать, но лишь один маленький факт позволяет нам найти ключ к данной проблеме. В штате Миссисипи треть белых мужчин призывного возраста была убита или изувечена в ходе войны. За год после сражения при Аппоматтоксе 20% бюджета штата пошла на протезы для искалеченных ветеранов^[73].

Союз же потерял 360 тыс. из 2,1 млн. служивших, т.е. каждого шестого. За время революции XVIII в. погибло 25-30 тыс. из предполагаемого числа в 250 тыс. человек, но многие из умерших были захвачены каперами или томились в британских тюрьмах, и их нужно считать на основе каких-то других данных. Но даже если мы не сможем найти точных цифр, вероятно, что уровень смертности в период революции уступает двум предыдущим и находится где-то между 1 из 8 или 1 из 10. Тем не менее, эти потери превосходят все другие потери в американских войнах после 1775 г., за исключением Гражданской войны^[74].

Конфедераты впервые прибегли к общей мобилизации и увеличили благодаря этому численность своих войск на 20%. Союз сразу же последовал этому примеру, но поощрял в основном добровольную запись в войска. Только около 2,2% парней в голубых униформах были реальными рекрутами, хотя другие 3,5% попали в армию за деньги, уплаченные теми, кто не хотел служить. Революция никогда не проводила подобной унифицированной политике рекрутирования, хотя местные власти и набирали часть своей квоты в Континентальную армию за счет рекрутских наборов.

Статистика дезертирства еще менее надежна, чем данные о потерях, но приблизительно треть служивших во время революции кончили службу самовольно. Более 40% нью-джерсийцев дезертировали в 1777 г., 21% - в 1778 г. и 19% в каждые последующие два года. Около двух третей всех дезертиров покинули свои формирования в первые шесть месяцев службы. Только после того, как Континентальная армия превратилась в небольшое, но компактное военное формирование, была достигнута стабильность личного состава. Число дезертиров в первые годы революции намного превосходило число дезертиров в Конфедерации 1861 г., за исключением последних дней ее существования. Доля конфедератов-дезертиров держалась около 13% - не выше, чем в войсках Союза (за исключением конца войны). В Северной Каролине, где проблема дезертирства была достаточно острой, солдат обычно служил около двух лет прежде, чем покидал армию. Лучше обеспеченная продовольствием и амуницией армия Союза имела и меньшую долю дезертирства – около 9,6^[75].

В качестве последнего сравнения из военной области можно привести тот факт, что конфедераты достигли больших успехов, чем Вашингтон, в создании действительно национальной армии, и были более ориентированы на атаку, на наступление, чем любая из рассматриваемых армий. Наступательная тактика требовала высокого морального духа в войсках, и даже в 1863 г. армия Конфедерации обычно нападала на врага, даже находясь в стратегической обороне. Некоторые современные историки доказывают, что тем самым Конфедерация обескровила себя до смерти, чего не сделали ни армия Союза, ни Континентальная армия Вашингтона. Фактически же в период революции XVIII в. сражение под Банкер-Хиллом настолько потрясло революционеров, что они провели оставшееся время войны за независимость не в наступательных боях, а скорее в поисках места для защиты от глупых британских фронтальных атак, которые, кстати, так и не повторились больше, по крайней мере, до битвы за Новый Орлеан уже в следующей войне^[76].

Еще одним приемом сопоставления революции XVIII в. и Гражданской войны может служить сравнение стереотипов сознания. Что говорили противники друг о друге в каждом из столкновений? В борьбе за независимость колонисты настаивали до конца, что они - тоже британцы, которые добиваются от англичан только уважения своих прав. Британия же требовала, чтобы они оставались британцами, невзирая на попрание их прав. Ясно, что они разошлись во мнении по поводу того, что означало быть британцем.

К 1860 г. в Америке как Север, так и Юг соглашались с тем, что южане стали отдельным народом. Они также полагали, что обе цивилизации породили два различных типа человеческого характера. Плантаторы были храбрыми, отчаянными, щедрыми, ленивыми и честолюбивыми, а янки - расчетливыми, трудолюбивыми, болезненными, феминизированными, слабыми и жадными, более удачливыми в бюрократических манипуляциях, чем в действительном управлении чем-либо. Можно ли было верить в патриотизм северян? Отдали бы янки жизнь в борьбе за свое дело? Поскольку каждая сторона находила для себя истину в этих образах, можно судить, несколько сильно они влияли на ход событий, включая сецессию и ведение войны. "Свободное общество! - негодовал житель Джорджии в конце 1850-х годов. - Нам осточертели эти слова. Что это, как не скопище засаленных механиков, грязных рабочих, нищих фермеров и пришибленных теоретиков..., которые едва ли достойны общества слуги южного джентльмена"^[77]. Такое всеобщее и повсеместное презрение могло убедить сторонников выхода из Союза, что Конфедерация готова сформироваться мирным путем и что Север не решится воевать.

Даже когда война приобрела ужасающий характер, прежние стереотипы продолжали влиять на поведение ее участников. Роберт Ли так часто наносил унизительные поражения Потомакской армии на земле южан, что офицерский корпус северо-востока оставался смертельно напуганным до конца конфликта. Эти офицеры командовали большим количеством более здоровых и лучше обеспеченных войск, но они не верили, что смогут разбить армию Северной Виргинии. К счастью для Союза, эти образы оказывали меньшее влияние на выходцев со Среднего Запада. Под командованием У.С. Гранта союзная армия в Теннесси начала выигрывать сражения уже в начале 1862 г., часто без значительного перевеса в силе, и никогда уже не проигрывала в течение войны. История победы Союза - это во многом хроника триумфа войск Гранта с 1863 г. и, благодаря их решающей роли, перехода армии северян на театры военных действий в Виргинии и Атланте в 1863 г.^[78]

Короче говоря, стереотипы сознания имели определенное значение. Практически все признавали то, что составляло основу их различий. Чарльстонская газета "Меркури" так представила это в 1858 г.: "По вопросу о рабстве Север полностью антагонистичен Югу. Юг и Север в этом вопросе не только два разных народа, но и две соперничающие, враждебные нации"^[79]. Рабство обусловило существование плантаций и ценности плантаторов, а его отсутствие на Севере сориентировало эту часть общества на ценности свободного труда.

В некотором отношении, однако, Север и Юг больше походили друг на друга, чем американские британские колонии на саму Британию. Проблема аристократии позволяет нам проследить это различие. В XVIII и XIX вв. Британия оставалась страной земельных рантье в большей степени, чем любое североамериканское сообщество. В проводимом нами сравнении Юг выглядел более аристократическим, чем Север, даже если мы примем свидетельство Джеймса Оукса, которое я нахожу убедительным, что на Юге в период президентства Джексона политический центр тяжести смещался преимущественно в сторону мелкого рабовладельца, а не крупного плантатора. Начало сецессии означало сдвиг в другом направлении, который, по видимому, начался в 1850-е годы, но Оукс настаивает, что концепция плантаторской гегемонии Дженовезе просто не в состоянии объяснить многое из того, что происходило в политике Юга после 1820 г. Парадокс заключается в том, что победа Союза в Гражданской войне дала старому плантаторскому классу, быть может, больше политической власти на Юге к 1900 г., чем он имел ее с XVIII в.

Аналогичным образом Дэвид Дональд показал удивительное структурное сходство Севера и Юга в ходе Гражданской войны. Он прослеживает схожие моменты в опоре на добровольцев до периода рекрутирования, и обнаруживает одни и те же подходы к финансированию войны каждой стороной. Ничего даже относительно похожего не происходило во время Американской революции. Континентальная армия действительно стала более профессиональной за время войны, а британцы приучились больше полагаться на лоялистов. Но эти изменения ознаменовали сдвиги в расходящихся направлениях, даже если результатом стала большая степень сходства. Конгресс не пытался использовать традиционные британские методы финансирования войны до тех пор, пока Роберт Моррис не стал суперинтендантом финансов в 1781 г. Но, несмотря на его усилия, британская система не привилась в Америке до триумфа Александра Гамильтона в 1789-1791 гг., через много лет после окончания войны^[80].

Ясно, что Союз и Конфедерация 1861 г. имели черты социального и культурного сходства, которые невозможно обнаружить между Америкой и Британией ни в 1861 г., ни в 1775 г. Союзные солдаты, за небольшим исключением, полагавшие, что они вторгаются в чужую страну, походили на своих врагов конфедератов, с которыми сражались, гораздо больше, чем американские ополченцы или даже солдаты Континентальной армии напоминали британских солдат в 1770-е годы^[81]. В то же время каждый регион имел больше общего с Британией, чем друг с другом. И южному кодексу чести, и северному свободному труду соответствовали определенные британские культурные ценности^[82]. И все же ни одно из этих сравнений не может разрешить главной проблемы, связанной с лоялистами. Нации, как напоминает нам Бенедикт Андерсон, являются "воображаемыми сообществами". Люди, которые никогда друг с другом не встречались, согласны делить общую идентичность посредством членства в одной и той же "нации"^[83]. В сопоставимых социальных характеристиках канадская провинция Онтарио всегда больше напоминала Соединенные Штаты, чем Британию, но ее обитатели предпочитали сохранять верность британской короне. Канадцы спорили между собой о многом, но всегда сходились в одном - в отрицании политического подчинения Соединенным Штатам или союза с ними. Пока главное заключалось в проблеме верности определенному сообществу, до тех пор, как мне кажется, конфедеративный Юг отвергал Союз гораздо более решительно, чем жители Северной Америки отрицали власть британской короны в 1776 г.

Мне не хватило времени исследовать этот вопрос, но я сомневаюсь, чтобы в Конфедерации имели место взаимные нападки — жители Джорджии осуждали алабамцев, и т.д., - сравнимые с теми, которые можно было найти повсюду в Северной Америке XVIII в. Правда, Северная Каролина пережила много унижений, когда правительство Конфедерации обошло ее офицеров при присвоении генеральских званий, виргинские газеты не отметили заслуг северокаролинских формирований в крупных сражениях, а современники (впоследствии и историки) постоянно преувеличивали степень дезертирства ее солдат^[84]. Я также сомневаюсь, чтобы патриоты очень часто выражали такую откровенную ненависть к Британии, какую конфедераты чувствовали к северянам и Союзу во главе с Авраамом Линкольном.

Прежде чем сделать выводы, позвольте мне подчеркнуть, что эмоционально и интеллектуально я ни в коем случае не сторонник конфедератов. Я рос настолько далеко на севере, что ни я, ни мои одноклассники не могли понять дилемму Роберта Ли в 1861 г.: следовать ли военной присяге или верности государству. Для нас это не составляло проблемы. Он сделал неправильный выбор.

Я увлекся этим вопросом как историк колониального периода, который начал читать лекции о Гражданской войне и обнаружил много загадок и парадоксов, особенно при попытках применения к событиям 1775 г. аргументов, казавшихся убедительными для 1861 г. Почему же конфедераты проиграли Гражданскую войну, а патриоты выиграли Войну за независимость, если у конфедератов чувство национальной идентичности и воля к победе были гораздо сильнее, чем у революционеров XVIII столетия? Два примечательных обстоятельства могут объяснить многое. Конфедерация никогда не получала мирового признания, а тем более помощи извне. Соединенные же колонии без подобной помощи войну бы не выиграли. Равным образом проблемы снабжения для Союза в борьбе с Конфедерацией Юга были менее острыми, чем те трудности, с которыми сталкивалась Британия при ведения войны за океаном на расстоянии в три тысячи миль. Усилия по ведению войны создавали меньше внутренней напряженности в северном обществе, чем в южном. Именно поэтому национализм Союза мог восторжествовать над своим соперником - Конфедерацией, хотя объективно он был, вероятно, более слабым в годы военных действий. Располагая гораздо большими ресурсами, Север никогда не испытал астрономических потерь Конфедерации. В противном случае он, вероятно, проиграл бы войну.

Словом, традиционные военные и дипломатические историки проделали замечательную работу, объяснив, почему эти два вооруженных конфликта завершились именно так, а не иначе. Последствия их ясны и понятны. Они станут загадкой лишь в том случае, если мы будем наделять американских революционеров чувством национальной идентичности, которое у них просто не развилось из-за недостатка времени, или если мы откажем Конфедерации в той яростной непримиримости, которая привела к столь ожесточенному внутреннему конфликту в период между наполеоновскими войнами и первой мировой войной 1914 г. (парагвайский конфликт был очень небольшим).

Традиционные историки должны сказать нам нечто большее, ибо если их разработки верны, то более важной переменой, которая объясняет различные последствия революции XVIII в. и Гражданской войны, является сама война. Кто выиграл войну, уже само по себе имело значение. Выиграй Конфедерация, и мир сегодня был бы намного хуже, но мы не должны сомневаться в глубине национализма южан. Война, заметил как-то Жорж Клемансо, чересчур серьезное дело, чтобы предоставить ее генералам. Ее последствия слишком важны, чтобы игнорироваться историками. Победа Союза разбила национализм Конфедерации, но как показал пример национализма, национализм сам по себе ни в коем случае не является высшей ценностью, даже если это и мощная сила, которая может быть или очень творческой, или чрезвычайно разрушительной.

Гражданская война уничтожила рабство там, где оно было демографически более жизнеспособным, чем где бы то ни было в мире. Победа Конфедерации означала бы выживание рабства вплоть до XX в. Правда, нужно добавить, что сохранение рабства зависело бы от того, когда Конфедерация победила. В 1863 г. практически вся рабовладельческая система еще оставалась неприкосновенной, но плоды победы были бы совершенно иными в конце 1864 г. (если бы, например, демократы победили на выборах в Союзе). К тому времени союзные войска освободили сотни тысяч чернокожих на больших пространствах Юга. Конфедерация, перестроенная на началах обновления системы рабства, значительно отличалась бы от той, которая просто пыталась увековечить порядки Старого Юга. Во время революции XVIII в. британские войска освободили более 10% всех рабов Юга и почти уничтожили этот институт в Джорджии, но рабство все равно продолжало существовать^[85]. Союзные армии, наверное, освободили вдвое больше рабов. Добились бы они безвозвратного запрета рабства в некоторых частях Юга, даже если бы Конфедерация выиграла войну? Без возобновления африканской работорговли это было вполне возможно, но полной уверенности все же нет, и вопрос остается открытым. Победа Конфедерации в любом случае обернулась бы триумфом для большинства населения Юга и бедой для черных.

В отличие от Дженовезе, большинство историков Юга отрицало то, что именно рабство было основой растущей национальной идентичности. Они сбрасывали со счетов расизм всех белых американцев на Севере, и на Юге^[86]. Сегодня этого никто не будет отрицать. Остается неоспоримым тот факт, что южные расисты, многие из которых являлись рабовладельцами, провозгласили свою независимость и повели тяжелую войну против северных расистов, и впоследствии против 180 тыс. вооруженных негров. Южане были близки к победе. Их усилия привели к поразительным военным успехам, но это обострило социальные противоречия внутри Конфедерации, особенно по поводу призыва в армию, и не смогло сохранить верность рабов своим хозяевам, когда союзная армия подошла достаточно близко, чтобы предложить им хороший шанс освобождения. Попытки Джефферсона Дэвиса продолжать борьбу, освобождая и мобилизуя на войну рабов в 1865 г., не дали ничего для поднятия морального духа южан и, возможно, даже этот дух понизили. "Мама, я пошел добровольцем на войну, чтобы сражаться не за страну свободных негров, а за свободную страну для белых, - жаловался один солдат из Северной Каролины, - и я не думаю, что люблю мою страну настолько сильно, чтобы сражаться бок о бок с черными солдатами". Нация конфедератов без рабства была идеологической бессмыслицей и привлекла немногих защитников. И поэтому войска, оставшись без рабов, в конце концов просто капитулировали^[87].

Мы мало что получим, рассматривая эти факты в отдельности и стараясь использовать один для опровержения другого. Их следует рассматривать в целом. Война за независимость Конфедерации была также войной за увековечение рабства в самом жизнеспособном и динамичном рабовладельческом обществе Нового времени. Для Севера война за сохранение Союза стала к 1863 г. войной за уничтожение рабства, но она никогда не была войной за интересы черных американцев.

Здесь мы наблюдаем трагическую диалектику, проявлявшуюся на различных стадиях в течение 1830-1880 гг. Первый срок президентства Джексона, 1830-1833 годы, определил большинство альтернатив для последующих десятилетий. Джон Куинси Адамс, Джозеф Стори, Дэниел Уэбстер, Эдвард Ливингстон и Эндрю Джексон впервые сформулировали целостную концепцию постоянного союза штатов^[88]. Одновременно у южнокаролинских противников торговых тарифов родилась идея южной нации^[89]. Сплавленный из разных элементов в горниле религиозных обновлений Чарлза Грендисона Финни, уверенный в себе реформистский средний класс пустил корни в уничтоженном пожаром районе штата Нью-Йорк^[90]. Активное и оскорблявшее чувства многих аболиционистское движение появилось одновременно и в том районе, и в Бостоне^[91]. Взаимодействие этих элементов определяло американскую историю в течение жизни последующих поколений.

Этот диалектический процесс подразумевал свободу и союз "раз и навсегда, отныне и навеки", как настаивал Уэбстер в своем ответе Роберту Хейну в 1830 г.^[92] Он подтвердил формулу поддержки компромисса 1850 г., но это уже не срабатывало. В 1860-1861 годах конфедераты разрушили Союз для спасения рабовладения. Затем Север уничтожил рабовладение для спасения Союза. Почему же после столь ожесточенного эмоционального противостояния в годы войны и Реконструкции стало возможным примирение? Вместо рабовладения утвердился расизм белых Севера и Юга. "Союз, свобода для белых и расизм, раз и навсегда, отныне и навеки" - вот что стало лозунгом Соединенных Штатов с 1890-х годов до середины XX столетия. Он оставался незыблемым до тех пор, пока пример нацистов и высокие нравственные образцы поведения таких афро-американцев, как Мартин Лютер Кинг-младший, не посрамили, наконец, нас за верность этому лозунгу – всех нас, как на Севере, так и на Юге.