Многие современные историки Юга настаивают на том, что Центростремительные силы были более важными и более постоянными, чем те, что вывели Юг из состава Союза на короткий четырехлетний период. Узы, связывавшие американцев, оказались сильнее всех различий между ними, и в частности, тех, что разобщали белых южан и северян. Примерами таких родственных связей являются единый язык, единое религиозное наследие, коренившееся во второе Великом Пробуждении и в евангелизме XIX в., общая политическая культура, выросшая из единых институтов, и принадлежность к одной и той же истории, а в первую очередь - тесные экономические связи. Торговля между Югом и городами Нью-Йорк или Бостон была, конечно, гораздо более важным фактором в 1860-х, чем в 1790-х или 1820-х годах. Подлинно континентальная экономика появляется в Соединенных Штатах только после 1840 г.

Все эти аргументы правдивы и весомы. Но что получится, если мы применим каждый из них к положению североамериканских колоний накануне революции XVIII в.? Очевидно, что в Британской империи существовал единый язык. Но революция означала подтверждение идентичности независимо от языка, реальность, столь потрясшую Ноя Уэбстера, что он потратил жизнь на то, чтобы дать Американской республике ее собственный, американский английский^[33]. Если рассматривать мятеж Конфедерации против Соединенных Штатов с точки зрения лингвистики, то он может показаться еще менее удивительным, чем первый разрыв единства англоговорящих народов в XVIII в. Если уж Гражданская война выглядела противоестественной с данной точки зрения, то революция была еще более противоестественной. В период между этими событиями Латинская Америка совершила революции и добилась независимости в пределах одной языковой группы и в одном политическом регионе. Это уже стало нормой и для Южной, и для Северной Америки. То, что не имело важного прецедента в 1775 г., стало типичным к 1861 г.^[34]

Аргументы из области общего религиозного наследия ведут к аналогичному заключению. То, что второе Великое Пробуждение сделало для Соединенных Штатов, первое сделало для империи. Оно потрясло как Британские острова, так и Северную Америку не в одно и то же историческое время. В 1730-е и 1740-е годы оно послало гигантские ударные волны через Шотландию, Новую Англию и Среднеатлантический регион, но на той стадии оно воздействовало на Юг и на Вест-Индию лишь поверхностно. Только с прибытием большого числа баптистов и методистов в 1760-х и 1770-х годах Юг начал вписываться в движение религиозной волны. Но даже после этого Пробуждение на Юге никогда не могло приобрести той систематической кальвинистской теологии, которой характеризовалось это движение в северных колониях, Шотландии и среди последователей Джорджа Уитфилда в Англии (необходимо правильно произносить это имя - Уитфилд, а не Уайтфилд, как было принято в прежней отечественной литературе. - С.Ж.). Нарождающееся уэслианское движение (т.е. христианского методизма, последователей британского священника Джона Уэсли. - С.Ж.) на Юге, призванное приобрести огромный размах сразу после завоевания независимости, имело, конечно, отношение и к методистскому движению в Англии. Однако простые случаи религиозных размежеваний никогда не предвещали немедленного раскола империи. Первое Великое Пробуждение не привело к разрыву между Британией и ее колониями^[35].

Иначе обстояло дело на американском Юге в XIX столетии. Несмотря на силу второй волны Великого Пробуждения, оно не могло помешать основным евангелическим церквам (пресвитериан, методистов и баптистов) размежеваться по секционным линиям в 1830-х и 1840-х годах. Неевангелические деноминации, такие, как епископальная и католическая церковь, не разделились. Если житейская мудрость верна, то первые были более склонны придерживаться своих особых вероучений, вторые больше стремились изменить мир в соответствии со своими ценностями. Религиозная жизнь в Америке первой половины XIX в. стала более точным барометром политических разногласий и наступающей Гражданской войны, чем аналогичные разногласия столетием раньше. Религиозный опыт Британской империи был гораздо менее ориентирован на "раскол", нежели опыт республики^[36].

Подобные примеры, хотя, быть может, и не вполне убедительные, можно найти и среди схожих политических культур. Практически все, что мы сейчас знаем о политической жизни дореволюционной Северной Америки, основывается на положении, что британская политическая культура XVIII в. влияла на американские поселения по-разному. Если колонисты воспринимали мир как вечную борьбу между властью и свободой и били тревогу по поводу каждого признака возможной коррупции, то они унаследовали эту чувствительность от метрополии. И британцы, и колонисты чтили Славную революцию 1688 г. как одно из величайших событий мировой истории, событий, закрепивших триумф британских ценностей. Многое из этой риторики досталось в наследство Американской республике и использовалось для идеализации Американской революции, но с одной существенной разницей. Война за независимость сопровождалась большим насилием, чем Славная революция. События 1688 г. стали "славными" главным образом потому, что тогда пролилось очень мало крови. Но союз колоний был достигнут ценой большого кровопролития, и воспоминания американцев XIX в. об их опыте совместной борьбы оказались сильнее благоговения колонистов перед людьми и событиями 1688-1689 гг.^[37]

Наконец, еще одно сравнение из области политики. "Глубокий Юг" первым отделился от Союза и начал войну, чтобы утвердить свою независимость. Колонисты же почти до самого последнего момента доказывали, что добиваются только одного - признания за ними традиционных прав англичан, что они хотят остаться хорошими и верными подданными короля Георга III. Сопротивление британским требованиям привело в апреле 1775 г. к войне, необходимость которой обусловила появление через 15 месяцев Декларации независимости. Но "глубокий Юг" был первым регионом, провозгласившим себя отдельной нацией и развязавшим войну, чтобы защитить себя в качестве свободного народа.

Когда Линкольн принял вызов, призвав Север к оружию, "верхний Юг" (к тому моменту половина рабовладельческих штатов все еще оставалась в Союзе) также отделился и присоединился к Конфедерации. Это дало ей большую часть промышленных предприятий и почти удвоило ее белое население. В преамбуле своей Конституции Конфедерация называлась "вечным" союзом, хотя она и создана была людьми, которые провозгласили право на отделение. Конституция же Соединенных Штатов ничего не говорила по этому поводу. Статьи Конфедерации 1781 г., конечно, провозгласили "вечный" союз, но на ратификацию этого документа потребовалось более трех лет. Когда революционная война закончилась и проблемы Союза стали более очевидными, разговоры о внутренних разногласиях стали обычным явлением, начиная с 1783 г. Даже об этом сторонники Конфедерации 1861 г. имели более ясное представление, чем их революционные предки^[38].

И наконец, тесные экономические узы, связывавшие Север и Юг в одно целое до Гражданской войны, уже имели прецедент в период Британской империи поле 1740 г. Торговля колоний с Англией стала ощутимо расти, и поэтому прибыли сократились к неудовольствию многих ее участников. Торговый баланс сдвигался в пользу американской продукции в ущерб британской — цены британского экспорта падали, тогда как американского - росли. Импорт на душу населения накануне Войны за независимость резко возрос, и нечто похожее на сложный рынок земли и труда в имперском масштабе появилось и быстро росло после 1760 г. Многие регионы Шотландии и Ирландии буквально опустели, ибо Северная Америка привлекала их обитателей. И все же ни один из этих интегрирующих процессов не оказался достаточно мощным, чтобы предупредить революцию^[39].

Короче говоря, все основные доводы, используемые для дискредитации национальной идентичности Конфедерации штатов Юга, применимы в полной мере или даже более и к Соединенным колониям 1775 г. Если Поттер, Стэмп, Дональд и МакКарделл не ошибаются по поводу Юга, то мы должны будем сделать вывод, что американская национальная идентичность была поверхностной, эфемерной и ей недоставало легитимности. Но есть еще одна неувязка. Ведь никто после 1783 г. не стремился начать войну за возвращение Америки под власть Британской короны и империи. Американская национальная идентичность была действительно слаба на протяжении 1770-х годов, и как только Америка добилась независимости и приобрела безопасные границы, в пределах которых могла расти, она уже просто существовала такой, какой была. Союз, конечно, не стал достаточно сильным, чтобы помешать отделению 11 южных штатов в 1861 г. А если сформулировать вопрос иначе? Если бы Роберт Ли разбил армию Джорджа Гордона Мида в Геттисберге и двинулся на Вашингтон, чтобы закончить войну несколькими неделями позже, сомневались бы мы тогда в энергии и преданности белых южан национализму Конфедерации?

Есть ли какие-то веские и ощутимые основания для того, чтобы считать национальную идентичность южан более глубокой и прочувствованной, чем отношения, связывавшие Соединенные колонии 1775 г.? Конечно же да, и многие из этих оснований представляют достаточно очевидный контраст, если сравнивать оба поколения мятежников.

У кого было более сильное чувство общей идентичности: у Соединенных колоний 1775 г. или у Конфедерации 1861 г.? Возможен только один ответ на этот вопрос: у конфедератов, и в широком значении данного слова. Историки колониального периода пытались всерьез доказывать наличие американского национального чувства перед революцией, но им это сделать не удалось. До 1772 г. известны только два патриота, которые благожелательно отнеслись к идее независимости американской нации в следующем столетии. Джон Адамс сделал краткое замечание по этому поводу во время Семилетней войны, и Чарлз Кэррол из Кэрролтона выразил подобную мысль в 1763 г. в письме к своему отцу^[40]. Более типичными оставались все же выражения англо-американской лояльности в духе Франклина, Натаниэля Эймса или дюжины священнослужителей, которые славили колониальные и имперские победы, начиная с победы под Луисбургом в 1745 г. до Парижского мирного договора 1763 г.^[41]

Но только самые равнодушные из ученых допустят, чтобы недостаток свидетельств заставил их бросить любимую гипотезу. Об этом говорят два следующих примера. Ричард Л. Мерритт проделал чрезвычайно кропотливую работу по измерению "американских" привязанностей, учитывая названия местностей и другие слова, принятые для идентификации групп поселенцев. Для своей базы данных он использовал газеты пяти различных колоний за 40 лет до сражения при Лексингтоне. Это чересчур городской и космополитичный (в противовес локалистскому) источник, который, по всей вероятности, преувеличивает степень общности сознания в пределах континента, все еще остававшегося на 95% сельским. Тем не менее, ученый обнаружил, что в большинстве случаев британские источники подобного рода более склонны "думать по-американски", нежели североамериканские источники. И даже после 1763 г. он не нашел свидетельств значительного подъема американского самосознания. Оно осталось на достаточно низком уровне и фактически снизилось за время двух имперских войн. После 1763 г. использование американских символов совпадало достаточно близко с каждым из имперских кризисов до Лексингтона. Таким образом, нарождавшаяся американская идентичность вовсе не толкала поселенцев к сопротивлению и независимости (что Мерритт не очень-то хочет признавать). Более того, только тяжесть и глубина имперских кризисов вела их к общей вере или надежде на успешное сопротивление Британии^[42].

Карл Брайденбо, выдающийся историк, столько сделавший для того, чтобы улучшить наше понимание колониального периода, тем не менее, утратил многое из своего ощущения истории, когда написал книгу. «"Дух 76-го". Рост американского патриотизма до независимости». Он знает, что означает этот патриотизм, когда находит, что Сэмюэл Сьюэлл использовал язык лирики, восхваляя свой любимый Плам-Айленд. Эта привязанность к месту, этот "красноречивый взрыв гордости, любви и веры 1697 г. ...нуждается в очень малом добавлении патриотического жара, чтобы превратить его в дух 76-го". Но то, что Сьюэлл любил Плам-Айленд, вовсе не говорит о том, что он питал какие-то чувства к нью-йоркцам или виргинцам. Когда Брайденбо изучал виргинцев, он не обнаружил ни следа привязанности их к месту жительства. Он мог развить эту мысль дальше, поскольку Эбенезер Кук в книге "Сорняковый фактор" вскрывает такую нелюбовь к чезапикскому окружению у первых поселенцев, что даже ранние хроники виргинской истории не содержат ничего, кроме презрения к прошлому колонии^[43]. И все же Брайденбо знает, как объяснить нехватку доказательств. "Хотя и нельзя обнаружить признаков единства или внутриколониального чувства в этих американских местечках", тем не менее, к 1699 г. многое уже было достигнуто (пусть даже и неосознанно) из того, что заложило основы, столь необходимые для последующего роста такого чувства среди колониального населения в целом". После быстрого "тура" по XVIII в. до 1763 г. он заключает, что "американизм был чем-то таким, что средний человек чувствовал настолько глубоко в себе, что слова не могли этого описать". Вы только подумайте! Отсутствие слов или какого-либо значительного свидетельства того, что, как он полагает, должно случиться, каким-то образом превращается в позитивный аргумент в пользу того, чего нет^[44].

Напротив, сохраняется множество ярких свидетельств того, что жители одной колонии недолюбливали людей из других частей Америки. В глубине души поселенцы могли чувствовать больше отвращения и презрения друг к другу, чем ненависти к британцам, по крайней мере, до тех пор, когда общий страх не поднял их вместе на реальную войну. Жители Новой Англии никогда не скрывали своего самодовольного превосходства над другими колонистами, начиная еще с того времени, как Джон Уинтроп возложил вину за индейскую резню 1644 г. на Виргинию, которая изгнала набожных пуританских миссионеров^[45]. Планируя военные действия против Новой Франции в 1750-е годы, Чарлз Чоунси предусматривал активное сотрудничество между Британией и Новой Англией, но не ожидал ничего полезного от колоний, расположенных далее к югу^[46].

Это положение оставалось все еще в силе и в период начавшегося революционного кризиса. Когда массачусетский радикал Джошуа Квинси разъезжал по колониям в 1773 г. в поисках союзников в деле сопротивления Британии, он не нашел почти никого, кем можно было восхищаться. Политические лидеры Южной Каролины, Виргинии, Мэриленда и Пенсильвании не выдерживали его стандартов гражданственности и патриотизма. Он не мог понять, почему филадельфийские квакеры не доверяли пуританам и считали их фанатиками и гонителями иноверцев. Он, очевидно, не знал, что квакеры запомнили, как за сто лет до этого власти Массачусетса повесили нескольких из них за веру. "О чем я сожалею, - заключил он, - так это о постоянном и полном игнорировании одной колонией забот другой"^[47]. Во время осады Бостона подобные мысли высказала Эбигейл Адаме. Британцы говорила она своему мужу Джону Адамсу, конечно же, ошибались, осуждая жителей Новой Англии, но увидев поведение виргинских стрелков, она подумала, что может быть, Лондон был прав по поводу варварской природы виргинцев. "Не является ли простой люд вассалами вельможных лордов? Не походят ли наши простолюдины на тех нецивилизованных дикарей, какими представляют нас британцы?" - спрашивала она. - "Я надеюсь, что их стрелки, показавшие себя очень дикими и жестокими, жаждущими крови, не являются представителями всего народа". Джон Адамс был более снисходителен. "Знать очень богата, а простой народ очень беден, - соглашался он. - ... Но дух этих баронов (т.е. виргинцев - С.Ж.) сходит на нет, и ему (т.е. духу) придется умерять себя"^[48].

То, что говорили другие по поводу новоангличан, было еще менее приятным, и к 1770-м годам следующий пример был уже столетней давности. Губернатор Виргинии Уильям Беркли ликовал по поводу бедствия, постигшего Новую Англию во время "войны короля Филиппа" в 1675 г., которую он расценивал как возмездие сообществу цареубийц^[49]. 60 лет спустя Уильям Бирд II нашел другие основания для выпадов в адрес янки. "Святоши Новой Англии", предупреждал он одного из учредителей колонии Джорджия, никогда не будут уважать запрет колонии на алкоголь. "Они так ловко лжесвидетельствуют, что не оставляют даже вкуса спиртного во рту, и никто не может так, как они, избегать уголовного наказания"^[50]. Д-р Эндрю Гамильтон из Мэриленда искренне восхищался гражданскими чувствами жителей Бостона, но и он находил хитрость и пиетизм новоангличан несносными. Для них обманывать и обвешивать соседа не столь страшный грех, нежели ездить верхом ради удовольствия в Святую субботу или перестать ходить в церковь и петь псалмы". Он находил, что простолюдины из Новой Англии "необщительны и угрюмы, что проявляется и в их разговорах, когда их уклончивые ответы на простейшие и справедливые вопросы демонстрируют подозрительность друг к другу"^[51]. Нью-йоркский купец Джерард Дж. Беекмен заявил в 1754 г., что "⁷/8 народа, которым я доверял в Новой Англии, оказались проклятыми неблагодарными мошенниками". 13 лет спустя он все еще жаловался, но уже по поводу Коннектикута. "Я больше не буду доверять никому из этой страны. Большая часть этих людей оказывается плохими"^[52].

Иногда осуждение Новой Англии проявлялось по совершенно неожиданному поводу. Льюис Моррис-мл., не в силах сдержать отвращения к коннектикутцам, в своем завещании 1762 г. предписывал, чтобы его наследник Гувернер Моррис получил "лучшее образование, которое есть в Европе и Америке, но моя воля и пожелание: не посылать его никогда для этой цели в колонию Коннектикут, чтобы он не усвоил в юности низость и хитрость, столь характерные для людей этой страны, что так присуще их природе, что никакое их искусство не может утаить это от мира, хотя многие из них под покровом религиозных одежд пробовали навязать себя миру в качестве честных людей"^[53].

Религиозный кризис не положил конец подобным антипатиям - во всяком случае, это оказалось нелегко. Один житель Нью-Йорка в 1774 г. назвал новоангличан "готами и вандалами" и осудил их "уравнительный дух"^[54]. Два года спустя мэрилендец описал янки как "гунов и аларихов Севера"^[55]. "Я опасаюсь их низкого коварства и тех уравнительных принципов, которые обычно присущи людям без морали и без состояния", - соглашался Эдвард Ратледж из Южной Каролины. - "Такие принципы очень заманчивы для низших классов: это вызовет такую неразбериху с собственностью, что приведет к полному беспорядку"^[56]. Приняв командование Континентальной армией за пределами Бостона в 1775 г., Джордж Вашингтон был удивлен тем, что он назвал "неизмеримой глупостью нижнего класса этих людей, которые, поверьте мне, преобладают в основном среди офицеров из Массачусетса"^[57]. "Никто не был так разочарован в своих ожиданиях относительно новоангличан, как я, - признался генерал Персифор Фрейзер из Пенсильвании в письме к жене. - Они представляют собой сборище низких, грязных, жадных, трусливых лгунов и мерзавцев"^[58]. "Мое преступление состоит в том, что я не был новоангличанином, -размышлял нью-йоркский генерал Филип Скюйлер, когда оставил пост командующего на севере в 1777 г. - Если их отношение ко мне не изменится, то я надеюсь, что тоже никогда не изменюсь"^[59]. Конечно, более воспитанные американцы находили, что многое можно презирать и во всей стране. "Самые худшие из нас (если только найдется более превосходная степень этого слова) были бы унижены, доведись им служить вместе с этой бандой ненавидящих дисциплину, любящих хорошо пожить, окаянных людей, которые прибыли сюда из Филадельфии", - жаловался нью-джерсийский губернатор Уильям Ливингстон Пенсильванской ассоциации в 1776 г.^[60] Однако новоангличане были самой распространенной мишенью для насмешек.

Когда мы находили колониста, превозносившего американское единство, или когда мы встречаем (в источниках) "послереволюционных" патриотов, переписывавших национальную историю, чтобы сделать революцию и американский Союз объяснимым следствием более ранних событий, нам следует использовать эти свидетельства с осторожностью^[61]. Увидев себя дрейфующими по бурным водам на спасательной лодке "Независимость" в 1776 г., эти люди начинали "бросать концы" к любому стабильному моменту своего прошлого в надежде, что оно их поддержит. Слишком много историков продолжали эту традицию. Как оказалось, она не срабатывает. С другой стороны, нам следует с большим уважением относиться к робким попыткам людей 1776 г. понять и уважать друг друга, несмотря на тревожные различия, с которыми они сталкивались. Их единство не всегда было монолитным, но благодаря щедрой военной, морской и финансовой помощи из-за рубежа это единство преодолело кризис долгой и опустошительной войны.

Мы, конечно, имеем более убедительные свидетельства появлявшейся идентичности южан задолго до 1860 г. Первые признаки зарождавшегося секционного сознания появились еще во время революции XVIII в.^[62] Для некоторых американцев эта привязанность стала требованием единства и независимости Юга уже в период "нуллификационного" кризиса (политического кризиса 1833 г. по поводу "нуллификации" - самовольной отмены Южной Каролиной невыгодных для Юга ввозных пошлин, установленных федеральным правительством. -С.Ж.), почти за 30 лет до отделения южных штатов^[63]. Действия этих ранних националистов дают интересный пример. Д-р Томас Купер, видный противник высоких тарифов, ирландский иммигрант, в начале своей карьеры был радикальным джефферсонианцем в Филадельфии. Затем он переехал на Юг и стал президентом университета Южной Каролины^[64]. Губернатор Южной Каролины, Джеймс Генри Хэммонд, который призывал к ее отделению от Союза до 1836 г., являлся сыном выходца из Массачусетса. Роберт Барнвелл Рэтт, один из самых известных противников Союза, также был жителем Южной Каролины, имевшим предков из Массачусетса. Пьер Суле был изгнанным оттуда французом. Уильям Лаундес Янси из Алабамы вырос в сожженном районе Нью-Йорка, ставшего колыбелью американского аболиционизма. Журналист Дж. Дюбуа родился в Южной Каролине, будучи сыном неудачника из Нью-Джерси^[65].

Эти люди не походили на южных националистов, связанных с Виргинией. И Эдмунд Раффин, и Джордж Фицхью имели безупречные характеристики плантаторов-джентри. Натаниэль Беверли Такер, хотя и был сыном иммигранта с Бермудских островов, также вписывался в этот класс. У него была более активная творческая жизнь, чем у большинства представителей его класса. Его роман "Партизанский вождь", изданный в 1836 г., предсказывал Гражданскую войну и возможный триумф южан после того, как беспринципный Мартин Ван Бюрен из штата Нью-Йорк попытался в четвертый раз баллотироваться на пост президента в 1848 г.^[66]

Таким образом, ранними южными националистами были или виргинцы с особыми местными привязанностями, либо аутсайдеры -"маргиналы". Почти все они восприняли дело южного национализма как свое собственное задолго до того, как это сделали местные жители. В поколении революционеров XVIII столетия им соответствовали бы люди типа Томаса Пейна, Джона Уитерспуна, Хью Мерсера, Чарлза Ли, Александра Гамильтона или Джеймса Уилсона; все они прибыли в Америку накануне независимости и стали гораздо большими националистами, чем многие ранние поселенцы.

Историки, отрицающие национализм Конфедерации штатов Юга, указывают на иностранное происхождение этих людей и отмечают, что после резкого возвышения в политике в период конфликта 1861 г. они не играли почти никакой роли в создании или управлении Конфедерацией. Конвент в г. Монтгомери избрал Джефферсона Дэвиса и Александра Стефенса, поддержавших сецессию в качестве временных президента и вице-президента Конференции, обойдя таким образом Рэтта, Янси и других. Для большинства южан эти люди были кандидатами для замещения менее почетных постов в правительстве^[67].

Что же это значит? Во-первых, аутсайдер как выдающийся националист — это вовсе не феномен, характерный только для Конфедерации. Видные английские националисты после 1750 г. представляли ту же тенденцию. Корсиканец Наполеон даже стал воплощением французской нации. Многие из ранних немецких националистов были людьми, сметенными с политической арены наполеоновской реорганизацией, и они связывали себя с "великой Германией" только потому, что потеряли свои корни на определенном этапе этого процесса. Сыграв свою роль, они должны были наблюдать переход инициативы, а вместе с ней - и власти, к Отто фон Бисмарку. Карьера Джузеппе Мадзини и Джузеппе Гарибальди в Италии следовала тому же образцу, и не они, а граф Камилло Бензо ди Кавур взял власть в свои руки. Симон Боливар, Хосе де Сан-Мартин и Бернардо О'Хиггинс вписываются в ту же модель. Конечно, эти люди в Латинской Америке имели больше реальной власти, чем, скажем, Мадзини в Италии. Боливар, главная фигура в освобождении его родной Венесуэлы, также стал архитектором национальной идентичности для Перу, Колумбии и Боливии, где являлся аутсайдером. Аргентинец Сан-Мартин сражался за независимость Чили и Перу. Сын ирландца, поступивший на службу в Испании, О'Хиггинс получил образование в Англии прежде чем стать освободителем Чили^[68].

В XX в. аутсайдер как "лучший" националист становится обычным явлением в истории, но они уже захватывают власть. Имена Махатмы Ганди, Владимира Ленина, Иосифа Сталина, Адольфа Гитлера, Чжоу Энь-лая, Хо Ши Мина и Сингмана Ри просятся на язык. Объяснения этого повторяющегося примера не всегда очевидны, по крайней мере, для автора данных строк, но это происходило настолько часто, что можно было бы и не ссылаться на пример Конфедерации, ибо люди, инициировавшие отделение от американского Союза, почти всегда были аутсайдерами, не ставшими лидерами в правительстве, которое сами же и помогли создать.

Но есть и одно несовпадение Гражданской войны с революцией XVIII в. Поскольку революция была преимущественно движением, создавшим нацию как средство достижения независимости, радикальные лидеры, которые ускорили разрыв с Британией, продолжали влиять на политику США и много лет спустя после революции. Согласно схеме, разработанной Джеральдом Ньюменом для Англии, Американская революция была патриотическим, а не националистическим движением. В той мере, в какой радикалы разделяли националистические ценности, они оставались английскими или британскими, но еще не американскими; лишь после 1776 г. колониальные патриоты обнаружили, что они должны создать нацию, чтобы достичь своих политических целей. Во многих штатах и в конгрессе умеренные должны были ждать годами, чтобы добиться влияния, сравнимого с влиянием радикалов. Тем временем действия радикалов подтолкнули почти шестую часть американцев к активному лоялизму. Даже после принятия Конституции американцы испытывали трудности в определении того, к какой именно нации они принадлежат. Это имело место отчасти потому, что они резко расходились во мнениях относительно иностранных держав, которых боялись больше всего. Как типичные английские националисты, новоангличане, в частности, и федералисты, вообще передали и ранней республике активное неприятие Франции. Однако в срединных и южных штатах ненависть к Британии оставалась более сильной, чем страх перед Францией. Это поставило республику на край гибели во время англо-американской войны 1812 г.^[69]

Конфедерация Юга сильно отличалась в этом отношении. Она началась как консервативное национальное движение для защиты рабовладельческого общества. Ее национализм никогда не имел радикального реформистского потенциала Англии или американского Союза. Отделение было, по словам Арно Майера и Джеймса Макферсона, "упреждающей революцией". С самого начала создатели Конфедерации пытались охватить все или почти все белое общество в ее границах. Радикалы дали толчок ходу событий, но лишь умеренные (экс-юнионисты) определили национальные цели и действительно достигли их. Словом, Конфедерация больше походила на нацию, чем тринадцать штатов в любое время до и после 1787 г. В полной мере южная нация оформилась после 1848 г., когда национализм как социальная сила становился все более консервативным и в Европе^[70].