Георг Генрих фон (на русской службе — Григорий Иванович) Лангсдорф (1774—1852), естествоиспытатель, этнограф, путешественник, позднее — российский академик, дипломат, родоначальник отечественной американистики, со 2 июля 1805 по 19 июня 1806 г.^[1] сопровождал в качестве врача камергера Н.П.Резанова во время его поездок по Северной Америке. На территории собственно Русской Америки Лангсдорф находился на три с половиной месяца меньше. Он принял участие в плавании из Ситки (Ново-Архангельск) в Сан-Франциско (в испанскую колонию Новая Испания). Плавание туда и обратно, а также пребывание в Калифорнии продолжалось с 25 февраля по 8 июня 1806 г. Во владениях Российско-американской компании (РАК) Лангсдорф посетил остров Св. Павла, входящий в число о-вов Прибылова, о-в Уналашка из Лисьевской группы островов Алеутского архипелага, о-в Кадьяк, но в основном жил в Ново-Архангельске, на о-ве Ситка. На обратном пути (на Камчатку) помимо нескольких упомянутых островов путешественник побывал также в заливе Кука, у побережья Аляски.^[2]

Впечатления Лангсдорфа о Русской Америке, описанные им в книге о своем кругосветном путешествии в 1803—1807 гг., широко известны и являются общепризнанным источником по истории РАК, точнее первого, «барановского» периода ее существования.^[3] Между тем вернуться к теме данной статьи, на наш взгляд, все же стоит по нескольким соображениям. Во-первых, при использовании текстов Лангсдорфа, как правило, не упоминается о происхождении его взглядов и о них самих как таковых. Во-вторых, заметки путешественника о РАК никогда не суммировались и не систематизировались. В-третьих, не выяснялось, как повлияла на североамериканские наблюдения Лангсдорфа деятельность Резанова, который в 1805—1806 гг. фактически управлял РАК. Наконец, не предпринималось попытки поставить вопрос о возможности влияния лангсдорфской оценки деятельности РАК на представителей российских правительственных сфер до выхода книги путешественника.

Ситуация во владениях РАК, произвела на Лангсдорфа крайне тяжелое впечатление. Более того, она его шокировала, причем до такой степени, что, находясь в Ново-Архангельске, он опасался писать о виденном, делиться своими впечатлениями. Опасался потому, что чувствовал: это может стоить ему жизни. «О всяких злоупотреблениях и зверствах, свидетелем которых я был, и о неприятностях, сводивших на нет мою работу, я лучше умолчу и сообщу лишь некоторые замечания по естествознанию», — обмолвился Лангсдорф в начале февраля 1806 г. в письме своему учителю и наставнику геттингенскому профессору Иоганну Блуменбаху.^[4]

Напомним, что Лангсдорф был воспитанником медицинского факультета Геттингенското университета, являвшегося во второй половине XVIII в. одним из главных центров немецкой научной мысли эпохи Просвещения. В нем преподавали европейски известные ученые — антиковед Христиан Гейне, ориенталист Иоганн Михаэлис, историки Август Шлецер и Арнольд Геерен, физик и астроном Георг Лихтенберг, лингвист Иоганн Эйхгорн и уже упоминавшийся антрополог, физиолог и основоположник страноведения в германских землях Блуменбах. К школе последнего наряду с Лангсдорфом принадлежали, например, исследователь Африки И.Буркхардт, Северной и Южной Америки — Максимилиан Вид-Нейвид, России — А. фон Гаксгаузен. В какой-то мере Блуменбах был учителем и Александра Гумбольдта.

Геттингенский профессор требовал от своих учеников не только тщательного изучения природы, языка, культуры, исследуемой ими страны, нравов и обычаев ее населения, но и умения смотреть на окружающее глазами местных жителей, разделять их заботы, знать каждодневные трудности. Прошедшего такую школу Лангсдорфа (а он был принят в доме Блуменбаха, нередко у него обедал, пользовался его покровительством) отличала еще способность сопереживать представителям этнических групп, племен, народов, которые становились объектом его наблюдений, и стремиться улучшить условия их жизни.

Нельзя не отметить и влияния на Лангсдорфа взглядов И.Г.Гердера, который был старше его на тридцать лет и умер в год отправления Генриха в кругосветное путешествие. Лангсдорфу были не чужды гердеровские идеи об историческом своеобразии и равноценности разных эпох в развитии культуры и истории как последовательном осуществлении принципа гуманности. Горячий адепт идеологии Просвещения, рационалист, убежденный, в ту пору, можно сказать, восторженный монархист, Лангсдорф искренне уповал на просвещенного монарха как лучшего из возможных правителей. Причем не колебался, кому отдать свои симпатии — Наполеоновской Франции или Александровской России. Безусловно, это была последняя. Французскую революцию и ее последствия Лангсдорф явно не одобрял.

Однако в России до кругосветного плавания ему побывать не довелось. После двух кратковременных посещений Камчатки в 1804—1805 гг. Лангсдорф оказался во владениях РАК и, хотя являлся человеком не робкого десятка почувствовал себя, как это видно из цитировавшегося письма Блуменбаху, весьма некомфортно. Дело было не только в том, что его окружал грубый и жестокий мир людей, часто с преступным прошлым, людей, страдавших от тяжкого труда и всевозможных лишений, путешественник не понял (и вряд ли его можно в этом упрекнуть!), как соотносился просвещенный император со своим правительством в Петербурге и РАК, владевшая землями на другом конце света с их, во многом откровенно рабским, социальным бытом. «Меня часто поражало [то] обстоятельство, — писал Лангсдорф, — как в монархическом государстве могла возникнуть свободная торговая компания, не подчиненная никакой администрации и имеющая неограниченную и безнаказную власть распоряжаться самовластно над огромными участками земель. Здесь русский подданный не находит ни обеспечения своей собственности, ни безопасности, ни правосудия».^[5]

Первое, что отметил Лангсдорф было варварское отношение российских промышленников к природным ресурсам региона и вопиющая бесхозяйственность. «Люди, достойные доверия, сказывали мне (на Уналашке. — Б.К.), — читаем мы в книге путешественника, — что несколько лет тому назад было добыто так много котиков, что значительное количество шкур их, на несколько миллионов рублей, сгнило в компанейских магазинах по той причине, что промышленники смотрят на количество шкур, а не обращают внимание на качество их выделки. Жир, годный на превосходную ворвань, бросается без всякого употребления».^[6]

Положение коренного населения Русской Америки вызвало у Лангсдорфа едва ли ни большее негодование, чем сцены жизни негров-рабов в г. Носса-Сеньора-ду-Дестерру (ныне — Флорианополис) на бразильском острове Санта-Катарина, где корабль «Надежда», на котором он путешествовал, сделал остановку в декабре 1803 г. «Алеуты дальних островов подчинены промышленникам или, другими словами невеждам и злодеям, которые всеми средствами обижают, притесняют и, смело можно сказать, высасывают добродушных и кротких туземцев, — писал путешественник. — Агенты контор и их подчиненные, — продолжал он, — действуют под влиянием прихоти или корысти, самовольно, безотчетно, ибо станут ли они доносить в главное правление о своем гнусном поведении, и своих ежедневных злодеяниях? Жалоб и челобитчиков много, но нет судейне положительно известно, что некоторые промышленники распоряжались даже жизнью туземцев своевольно и безнаказанно, и до смерти замучивая этих беззащитных и несчастливцев».^[7] Лангсдорф отмечал, что приказчики РАК и их помощники лишили алеутов единственного средства их существования — байдарок. «В настоящее время алеут до того раб компании, что он от нее получает байдарку, стрелы и даже одежду и принужден отдавать в ее распоряжение всю добычу своих промыслов, — читаем мы далее. — Алеут лишен своей собственной воли и употребления своего времени».^[8] Коренное население региона, как указывал Лангодорф, использовалось для «промысла зверей, для приготовления шкур, для шитья платья, для делания байдарок, для лова и сушения рыб и проч. и проч.».^[9] «Возмутительно видеть, — писал Лангсдорф, — этих голодных и полунагих людей, работающих как арестанты, когда знаешь, что в компанейских магазинах есть и провизия, и одежда».^[10]

Трагической была в Русской Америке и судьба самих российских промышленников, если, как замечал Лангсдорф, они «не ремесленники и не помощники приказчиков, а занимающиеся валовыми работами», «их заставляют работать до истощения; когда же заболеют, то не знают, что значит призрение или медицинское пособие».^[11] Смертность среди промышленных людей была очень высока. Однако соответствующими статистическими данными Лангсдорф не располагал. «Если б было известно, сколько промышленников в последние тридцать лет прибыло из Охотска, сколько из них возвратилось туда и сколько еще в живых и если б главное правление обнародовало верные сведения о прежнем и настоящем народонаселении островов, тогда все мной сказанное оказалось бы вполне справедливым»,^[12] — вырвалось у него.

«Отношения компании к промышленникам и сих последних к компании основаны на странных правилах, — рассказывал путешественник. — Промышленникам положена известная часть их промыслов, но никогда не зная результатов их, они вечно остаются в неведении того, что им следует. Счеты оканчиваются  по истечении нескольких лет; а между тем все жизненные потребности отпускаются им в долг по весьма дорогим и часто совершенно произвольным ценам. Поэтому промышленники обыкновенно впадают в долги и задерживаются против их воли компаниею до тех пор заложниками, покуда они не заработают долга».^[13] Если практиковавшийся РАК, так называемый, «найм» алеутов и южных эскимосов очень походил на репартимьенто в Испанской Америке, то рядовые промышленники были не менее сходны с тамошними пеонами.^[14]

Положение больных промышленников в Ново-Архангельске зимой 1805—1806 гг. приводило Лангсдорфа как врача в отчаяние. Они лежали в сырых, холодных казармах и умирали от цинги. «Пища, отпускаемая больным, была отвратительна, и как часто осмеивали меня, когда я выпрашивал у содержателей магазинов сахару, рису, патоки и пр., уверяя, что эти предметы лучше всякого лекарства, и что из здешней ели можно с примесью патоки варить целебный и противуцинготный напиток! — вспоминал путешественник. — "Каков доктор, — говорили мне с насмешкой, — вместо лекарства прописывает сытную пищу и приятные напитки!"»^[15]

Лангсдорф свидетельствует, что в Ново-Архангельске забыли о христианском обряде погребения. Умерших русских промышленников закапывали в землю алеуты. Товарищество, приятельство, чувство землячества были утрачены. Умерших никто не провожал в последний путь. «Все это должно казаться преувеличенным и невероятным, в особенности при мысли, что интерес компании явно требует сохранения жизни этих людей. Поэтому я не постигаю подобных действий. К тому же, какие причины могли бы меня побуждать выдумывать подобные неприятные рассказы? Я предпочел бы поделиться с моими читателями утешительными и отрадными фактами!» — писал Лангсдорф.^[16]

В чем видел Лангсдорф причины порядков сложившихся во владениях РАК? «Глубокая старость Баранова (в 1806 г. ему было 60 лет. — Б.Н. ), бессовестное поведение его подчиненных и их худое управление, объем заселений и огромность расстояния между ними и от главного управления в С.-Петербурге, недостаток в необходимом присмотре и правосудии — вот, по моему убеждению, главные причины многих злоупотреблений, против которых нет возможности бороться одному человеку, даже честнейшему. Управление в каждом отдельном селении чисто деспотическое. Начальники Кадьякского отдела делают то, что хотят, не отдавая никому отчетов и не подлежа ничьему присмотру».^[17] По жесткости и эмоциональному накалу впечатления Лангсдорфа о Русской Америке первого десятилетия XIXв. выделяются на фоне других, тоже весьма критических, принадлежащих, скажем, Ю.Ф. Лисянскому, Г.И. Давыдову, иеромонаху Гедеону (Г. Федотову) между тем, современные исследования показывают, что воспитанник немецких просветителей был во многом прав.^[18]