«Должен сказать, что я сам никогда к диссидентам не принадлежал, но очень рано понял, что писать надо только то, за что в будущем не должно быть стыдно. У меня далеко не всегда была возможность писать то, что я думаю. Но я твердо решил не писать того, чего я не хочу и что идет против моей совести», — вспоминал недавно Николай Николаевич Болховитинов.^[1] Совесть — это, действительно, ключевое слово, когда речь идет о понимании и адекватной оценке личности автора этих строк. Обратимся, однако, ко времени его формирования и становления.

Николай Николаевич
БОЛХОВИТИНОВ
(26.10.1930-01.10.2008)

Николай Николаевич Болховитинов родился в Москве 26 октября 1930 г. в семье доктора технических наук, профессора-металловеда Николая Феодосиевича Болховитинова (1894—1964), который незадолго до рождения сына был арестован и находился в ссылке на Северном Урале. Мать Николая Николаевича Лидия Ильинична Болховитинова (в девичестве Комарова) (1896—1971), выпускница Московского университета, была филологом-руссистом. Трагические обстоятельства, в которых оказалась семья будущего историка, не являлись в то время чем-то исключительным: страна вступала в полосу массовых репрессий.

Когда Николаю не было еще и полутора лет, он каким-то чудом обрел своего отца. Не желая смириться с обрушившимся на нее несчастьем, Лидия Ильинична, как могла, добивалась приема у И.В.Сталина. В итоге ее принял Г.К.Орджоникидзе, затем по рекомендации последнего в «Правде» появилось письмо Н.Ф.Болховитинова о его желании участвовать в создании тяжелой промышленности, и 7 февраля 1932 г. ученый оказался на свободе. Крупный специалист в своей области, человек с твердым, независимым характером Николай Феодосиевич и до ареста был далек от иллюзии в отношении существа господствовавшего в СССР строя, а заключение в Бутырской тюрьме и отбывание ссылки не могли не придать этим взглядам строгость и обоснованность убеждений.

Случилось так, что до двенадцати лет из-за проблем со здоровьем (перитонит) Николай школу посещать не мог и учился дома. В эти ранние годы окружающим его миром был исключительно мир семьи, матери, занимавшейся с ним русским языком, отца, ставшего для него примером и моральным авторитетом на всю жизнь. Впоследствии Николай Николаевич замечал, что отец уже с детства сумел дать ему «достаточно ясные и объективные представления о характере коммунистической системы», а затем, когда песнью 1942 г. нужно было идти в школу, обеспокоенный его вольномыслием, неоднократно предупреждал о необходимости «держать язык за зубами и ни в коем случае не вести разговоров на политические темы».^[2] И Николая Феодосиевича можно было понять. В жизни сына наступали серьезные перемены. До поры до времени его изолировали от окружающей действительности не только возможность общения лишь в кругу семьи, но характер самого местожительства. В отличие от огромного большинства сверстников, обитателей коммунальных или немногих отдельных квартир, расположенных в многоэтажных московских домах, Николай с рождения жил в небольшом деревянном домике на территории Тимирязевского леса. Лишившись после октября 1917 г. всей своей собственности, Н.Ф.Болховитинов построил его в середине 20-х годов как член кооператива «Соломенная сторожка», поскольку в то время преподавал на инженерном факультете Тимирязевской сельскохозяйственной академии. Раскинувшийся в центре многомиллионного города Тимирязевский лес, то погруженный в густую летнюю тень, то засыпанный снегом, то наполненный птичьим пением, то объятый ночной, глубокой, почти осязаемой тишиной, являлся для Николая страной его детства. Семья, Дом, Сад дарили ощущение свободы и независимости. «Мы птицы певчие и жить не можем в клетке», — любил повторять тогда Коля Болховитинов.^[3] Семья, ее интеллект, ее школа стали надежной опорой при вступлении Николая в жизнь, которая текла за пределами Сада.

Клеймо репрессированного (сначала как зловещая метка сталинского режима, затем как свидетельство пренебрежения хлопотами о реабилитации), так навсегда и оставшееся на Н.Ф.Болховитинове, закрыло ему путь в академические сферы, но, благодаря незаурядной воле и таланту, не помешало оставить свой след в науке о металлах. Он был автором множества статей и более двух десятков книг, включая его шестикратно переиздававшийся учебник «Металловедение и термическая обработка», что дало основание выдающемуся отечественному металловеду А.П.Гуляеву писать о настоящей «эре Н.Ф.Болховитинова» в развитии этой области знания.^[4] Дом Болховитиновых посещали ученые, писатели, артисты. Там бывали академик Н.Т.Гудцов, Н.А.Обухова, пианистка М.В.Юдина, проводились поэтические вечера с участием замечательного чтеца А.С.Киселева, известного актера МХАТа А.А.Гейрота и других. (Несколько уцелевших домиков «Соломенной сторожки» обрели теперь статус памятника истории культуры и науки.) А за стенами этой маленькой деревянной крепости Николай становился очевидцем других, тревожных и требовавших объяснений событий. Началась травля ученых-генетиков, в том числе отцов его школьных друзей профессора Д.А.Сабинина и академика А.М.Жебрака. Потрясло Николая почерпнутое из зарубежной прессы известие о мученической судьбе великого Н.И.Вавилова.

Интерес к прошлому пробудился у Николая рано. Он прочел курс русской истории В.О.Ключевского, многие работы Е.В.Тарле, готовил уроки по истории по вузовским учебникам и считался в классе знатоком этой дисциплины. Поэтому, когда в 1948 г. нужно было выбирать факультет для продолжения образования, он не колебался. Правда, такое решение разочаровало Николая Феодосиевича, который полагал, что сын тем самым лишает себя возможности заняться Подлинной наукой со свойственной ей строгой объективностью. Учиться Николай хотел на историческом факультете Московского университета, но экзамен там проводился в августе, а в МГИМО — раньше. Он решил попытать счастья, был принят и затем учился на историко-международном факультете.

С детства Николай изучал немецкий язык, тогда наиболее распространенный иностранный язык в СССР. Однако во время войны у него появился интерес к английскому, ставшему, наряду с русским, языком победы. Феномен антигитлеровского союзничества, Соединенные Штаты, впервые в полной мере выступившие на арене мировой истории, вызывали в то время неподдельный интерес и в Западной Европе, и в Советском Союзе. Не случайно первый директор Института по изучению США в Оксфорде профессор Г.Аплен писал о себе, своих коллегах и Н.Н.Болховитинове: «Гитлер сделал всех нас американистами, включая в каком-то смысле и нашего русского товарища».^[5] Сразу по поступлении в МГИМО Николай Николаевич принял решение овладеть английским и специализироваться по американской истории. Впрочем, она привлекала тогда многих по причине особой актуальности уже другого свойства. Послевоенный мир стремительно поляризовывался, возникали два противостоявших друг другу силовых центра — Москва и Вашингтон, затрещали морозы «холодной войны». Политика не просто вторгалась в историческую науку, она стремилась подчинить ее себе, и это касалось, естественно, прежде всего трактовки последних десятилетий. Н.Н.Болховитинову не потребовалось много времени, чтобы понять; на этом хронологическом пространстве возможности для творчества у него не будет. «Помню, как однажды на семинаре я делал сообщение об основных чертах империализма после Второй мировой войны и попытался с учетом времени сформулировать кое-какие «дополнения и изменения» по сравнению с известными признаками империализма по В.И.Ленину, — писал он о своей студенческой поре. — Преподаватель сразу же меня прервал и заметил, что империализм — это полная подготовка социализма и между этими двумя ступенями в развитии общества никаких промежуточных, по Ленину, нет. С тех пор я твердо решил не «теоретизировать» на современные темы и сосредоточился на чисто исторических проблемах».^[6]

А учиться тогда в МГИМО было у кого. В период кампании против «космополитизма» там оказалось немало выдающихся ученых-педагогов, которые были вынуждены оставить другие московские и ленинградские вузы. Курсы читали Е.В.Тарле, Л.В.Черепнин, А.В.Ефимов и многие другие. Особое впечатление произвели на Болховитинова-студента Е.В.Тарле и А.В.Ефимов. Алексей Владимирович стал его научным руководителем. «Благодаря поддержке А.В.Ефимова мне удалось уклониться от обязательной специализации по новейшей истории, и темой моей дипломной работы стала «Доктрина Монро», провозглашенная США в 1823 г.», — читаем мы в воспоминаниях историка.^[7] Это явилось немаловажным событием в его творческой жизни. В последующие десятилетия основные направления исследовательской деятельности Н.Н.Болховитинова не выходили за пределы XIX в. и даже его 60-х годов.

Доктрина Монро явилась темой и кандидатской диссертации Н.Н.Болховитинова, подготовленной в 1953—1956 гг. в аспирантуре на кафедре истории нового времени МГПИ им. В.П.Потемкина, которую возглавлял тогда Л.Л.Нарочницкий. Изучая происхождение и характер знаменитой доктрины, Николай Николаевич впервые обратился к неопубликованным документам — начал систематически работать в Архиве внешней политики России (ныне — Российской империи). Уютное старинное здание (позднее, к сожалению, снесенное) на Большой Серпуховской 15 стало для него едва ли ни самым посещаемым в Москве. Перед молодым историком открылась бесценная кладовая материалов российской дипломатии, а через ее посредство и дипломатии мировой. Поражали богатство и многоаспектность документов АВПР, а также степень их тогдашней неизученности.

В марте 1957 г. Н.Н.Болховитинов по приглашению А.Л.Нарочницкого приступил к постоянной работе в АВПР уже в качестве сотрудника редакционного аппарата Комиссии по изданию дипломатических документов при МИД СССР. Он принял самое активное участие в подготовке «Внешней политики России XIX и начала XX в.», редактором которого стал академик А.Л.Нарочницкий. Тогда, в конце 50-х годов, Н.Н.Болховитинов и не подозревал, что будет участвовать в этой работе целых двадцать лет и окажется причастным к публикации всех восьми томов первой серии и трех начальных томов второй серии ставшего широко известным документального собрания.

Деятельность Николая Николаевича в АВПР со всей непреложностью подтвердила давнее наблюдение: для становления хорошего историка необходимы хорошие источники. Сфера его разысканий и исследований в архиве была весьма широкой: отношения России с США и Испанской Америкой, Российско-американская компания и Тихоокеанский север, наконец, страны Дальнего Востока (Китай и Япония). Н.Н.Болховитинов выявил многочисленные документы, имеющие большое научное значение, и написал к ним комментарии.

В том же 1957 г. на страницах журнала «Новая и новейшая история» появилась первая научная статья Н.Н.Болховитинова, в которой на основе архивных материалов и разнообразных источников, опубликованных на европейских языках, давалось детальное опровержение существования угрозы интервенции Священного союза, и в первую очередь царской России, в Латинскую Америку.^[8] Статья привлекла научно выверенной критикой взглядов на упомянутую проблему, глубоко укоренившихся в отечественной литературе. Они высказывались, например, в таких нормативных по тем временам изданиях как «История дипломатии», в «Дипломатическом словаре», во втором издании БСЭ.^[9] Можно предположить, что свои выводы историк обсуждал с близким институтским другом С.И.Семеновым, который в числе других авторов чуть раньше, в ноябре 1956 г., выступил со статьей, в которой пересматривались содержавшиеся в аналогичных изданиях оценки войны за независимость в Испанской Америке и, в частности, характеристика Симона Боливара, данная К.Марксом.^[10] Точка зрения Н.Н.Болховитинова в дальнейшем получила признание и развитие в трудах Л.Ю.Слезкина, М.Коссока, Э.Фелькля, Р.Бартли.^[11]

В октябре 1959 г. Н.Н.Болховитинов защитил кандидатскую диссертацию, а незадолго до этого вышла из печати его книга «Доктрина Монро (происхождение и характер)», вызвавшая обширные комментарии и рецензии как в СССР, так и за рубежом. Наибольший интерес представляет обзор книги, сделанный выдающимся американским специалистом по истории внешней политики США профессором Декстером Перкинсом, занимавшимся изучением доктрины Монро около сорока лет и посвятившим ей три объемистых тома. Высоко оценивая его труды, Н.Н.Болховитинов вместе с тем отмечал, что маститый коллега игнорировал наличие экспансионистских тенденций и недооценивал экономические соображения при провозглашении США этой доктрины. По мнению Перкинса, при подготовке доктрины явно преобладали политические интересы.^[12] И вот в обзоре книги Н.Н.Болховитинова на страницах самого авторитетного американского исторического журнала ученый счел необходимым уточнить свою точку зрения: «Хотя политические мотивы до сих пор представляются мне главным и хотя во время дискуссии на заседании кабинета они, по-видимому, подчеркивались вплоть до исключения других факторов, я полагаю, что стремлению к торговым связям с Латинской Америкой, как об этом говорится в дипломатической переписке Дж.К.Адамса, следовало бы придать больше значения, чем это было сделано много ранее».^[13]

Еще в конце 1927 г. Д.Перкинс справедливо обратил внимание на то, что провозглашение государственным секретарем США Дж.К.Адамсом «принципа неоколонизации» было связано в первую очередь не с территориальными, а с торговыми интересами. Вместе с тем ученый признал, что ему не удалось «проследить какой-либо прямой связи между купцами Новой Англии и позицией Адамса».^[14] В монографии 1959 г., а особенно после проведенного позднее в развитие ее темы тщательного изучения бумаг Дж.К.Адамса в Массачусетском историческом обществе в Бостоне, переписки Монро в Нью-Йоркской публичной библиотеке и материалов Национального архива в Вашингтоне, Н.Н.Болховитинов смог документально проследить прямую связь между государственными интересами США и планами торговых кругов Новой Англии.^[15] Таким образом, первая монография Николая Николаевича, написанная на тему, имевшую большую, в частности американскую, историографическую традицию, не противостояла ей, а корректно, на основании неизвестных ранее материалов проясняла существо одного из важнейших событий американской истории, вписываясь тем самым в мировой историографический контекст.

Джеймс Монро и его доктрина были данью еще студенческим интересам, а параллельно в процессе архивных разысканий перед Н.Н.Болховитиновым открывалась новая для него, мало исследованная тогда область — история отношений России и Соединенных Штатов. Став в ноябре 1958 г. научным сотрудником Института истории АН СССР, он все больше и больше увлекался новой темой. Вскоре появились две его новаторские, уже тесно связанные с будущими большими исследованиями публикации источников. В одной была предпринята первая попытка реконструировать процесс установления дипломатических отношений между Россией и США, другая представляла собой подборку новых документов об отношении России к началу войны Испанской Америки за независимость и очень тонко обнажила тайный смысл записок (фактических доносов на Н.П.Румянцева) обер-гофмейстера Р.А.Кошелева, изданных в свое время вел.кн. Николаем Михайловичем.^[16]

Конец 50 — начало 60-х годов было временем работы Н.Н.Болховитинова над докторской диссертацией о становлении русско-американских отношений. Помимо документов АВПР он привлек многочисленные материалы из ряда архивов Москвы, Ленинграда, в частности собрания Ленинградского отделения Института истории АН СССР (ныне СПб ФИРИ РАН) и Рукописного отдела Пушкинского дома, трудился в Тарту, исследовал микрофильмированные источники из Национального архива США. В своих разысканиях Николай Николаевич дошел до середины XVIII в. «Вспоминаю, — писал историк, — как во время подготовки диссертации профессор Борис Федорович Поршнев с удивлением спросил, что я могу обнаружить об отношениях России с США в XVIII в., если сами отношения были установлены только в 1809 г.?»^[17] И Н.Н.Болховитинов демонстрировал коллегам новый подход к изучению исторических связей и взаимодействий между Российской империей и Соединенными Штатами Америки (а до их появления с английскими колониями в Новом Свете). «В прошлом историки международных отношений редко обращались к роли обычных людей в становлении и развитии связей между отдельными странами, — разъяснял автор диссертации. — В центре их внимания были слова и дела известных политических деятелей, прославленных генералов и дипломатов, царей и президентов. Из истории международных отношений выпадал главный элемент народ, причем народ в лице самых лучших, наиболее образованных и активных представителей ученых, литераторов, журналистов».^[18] Н.Н.Болховитинову удалось документально подтвердить, что история отношений между Америкой и Россией в середине XVIII в. открывалась прямыми и косвенными контактами Б.Франклина, Э.Стайлса и других американских ученых с их петербургскими коллегами М.В.Ломоносовым, Ф.Эпинусом, И.А.Брауном и др. Исследователь обнаружил письмо Франклина Эпинусу от 6 июня 1766 г., а также приветственное послание Эпинуса отцу Просвещения в Новом Свете. Американская революция оценивалась академиком «как событие, благотворное воздействие которого на весь род человеческий будет сказываться и в грядущих веках».^[19]

Такое углубленное внимание к гуманитарному аспекту контактов двух стран, выход на новые критерии оценки этих связей принесли превосходные результаты. Читатель впервые получил наиболее полные и выверенные данные об отношении А.Н.Радищева и Н.И.Новикова к освободительной борьбе в Америке, об американских путешествиях Ф.Каржавина и сибирских Дж.Ледиарда, откликах в США на Отечественную войну 1812 г. и многом другом. Дипломатическая история отношений двух стран была детально воссоздана (вооруженный нейтралитет России в период войны за независимость, перипетии взаимопризнания, подписание конвенции 1812 г. и т.п.) на широком международном фоне. Историку пришлось заняться и трактовкой личностей государственных деятелей, стоявших у истоков русско-американских связей. Так, он впервые, можно сказать, вылепил образ и обрисовал деятельность графа Н.П.Румянцева, без чего судить о внешней политике России в первый период александровского царствования было невозможно.

В 1965 г. Н.Н.Болховитинов защитил докторскую диссертацию. «Не может не вызвать восхищения, — отмечал первый официальный оппонент академик А.А.Губер, — не только почти невероятный круг архивных фондов и опубликованных источников самого разнообразного характера, но и глубина и профессиональное мастерство их использования, широта взглядов и тщательный критический подход диссертанта». Оппонент специально подчеркивал «замечательную добросовестность», «исключительно трудоемкую работу» по поиску архивных источников, «кропотливое сравнение и многократную проверку» фактических данных. Диссертация, по словам А.А.Губера, вне всяких сомнений заслуживала «самую высокую оценку». «Когда я подчеркиваю, — продолжал он, — что это действительно крупный вклад в историю русско-американских отношений, мне не хотелось бы, чтобы это прозвучало как традиционная фраза, а как искреннее признание достоинств диссертации». И все-таки кое-кто из членов диссертационного совета Института истории голосовал против, а кто-то решил не выражать свое мнение. Причина, по мнению Б.Ф.Поршнева, была банальной: не все поняли, как такую работу мог выполнить ученый, которому было всего 35 лет.

Между тем Н.Н.Болховитинов повторил свой опыт незамедлительной публикации диссертации. Как и в случае с кандидатским, докторское исследование вышло из печати в виде монографии уже в июне 1966 г.^[20] Рецензии на нее в основных советских исторических журналах (упоминавшееся мнение А.А. Губера так и осталось в рукописи) были, разумеется положительными, но их авторы за почти ритуальными по тону похвалами и такими же дежурными (типа «было бы важно обратить внимание и на») «отдельными недостатками» не заметили главного рождения нового историографического явления, нового направления в исследовании международных отношений, появления феномена Болховитинова.^[21] Что подразумевает это понятие? Несомненно, неизменное стремление работать по-совести честно, бескорыстно, с полной отдачей сил, ставя во главу угла высокие идеи гуманизма. Наверно и убеждение, что источников никогда не может быть «достаточно», что собрать их все по какой-либо теме принципиально невозможно, но что от степени приближения к абсолютной полноте источниковой базы зависит качество исследования. Конечно, имеются в виду историчность подхода к рассматриваемым событиям и явлениям, объективность и взвешенность суждений о них. Ясно, что речь идет о насыщенном, деликатном, четком стиле изложения, стиле высокой русской культуры, удивительно емком, дающим работу для мысли и воображения.

За рубежом исключительность научного творчества Н.Н.Болховитинова почувствовали тогда куда как отчетливее, чем в СССР.^[22] Автор одной из первых рецензий, появившейся в американском журнале «Kritica» в 1967 г., отмечая «первостепенное значение» сделанного Н.Н.Болховитиновым вклада в историографию русско-американских отношений, писал, что при исследовании этой темы «ни один другой историк не использовал с такой доскональностью как русские, так и американские материалы».^[23]