Характерна значительно большая осторожность в варианте АВПРИ по сравнению с вариантом РГИА в описании отношений с испанцами вообще и семьей Аргуэльо в частности. И это едва ли не важнейший аргумент в пользу признания варианта АВПРИ более поздним, выправленным текстом письма. Так уже с первых страниц мы замечаем эту тенденцию: в варианте РГИА Аргуэльо (Аргуелло) названы любезными, но в варианте АВПРИ Резанов уже исключает двусмысленность этого слова, называя Аргуэльо гостеприимными, что сразу определяет мотивацию действий коменданта и его семьи. Если в варианте РГИА с основной частью калифорнийского начальства русские ознакомились довольно, то в варианте АВПРИ — весьма коротко.

Может быть уже и слишком буду я искренен, — пишет в в. РГИА Н.П. Резанов. В в. АВПРИ эта фраза звучит по иному: слово уже, усиливающее и без того прямое слишком, исчезает, а простое буду я искренним, демонстрирующее некое свободное волевое начало, а вместе со слишком в то же время и некоторое co-мнение в целесообразности искренности, сменяется на исполненное духом служебной отчетности и дисциплины должен я быть искренним, которое уравновешивает сомнение, выраженное в слове слишком.

Торговля с испанцами была инициативой Резанова — он нес за нее ответственность. В варианте АВПРИ после имеющихся и в варианте РГИА слов торговые мои опыты появляется оговорка — в исполнении которых весьма уверен был. Оговорка лишний раз оправдывает перед министром смелость, с которой приступил к делу Резанов. И это тоже подтверждает развитие текста от варианта РГИА к варианту АВПРИ.

Вы нас к себе привязали, — такую фразу произносит губернатор Арильяга в варианте РГИА. По иному звучит эта фраза в варианте АВПРИ: Вы приучили нас к себе, говорил дон Жозе де Ариллага. Здесь явно замена несколько двусмысленного глагола, который при неблагоприятных обстоятельствах мог быть поставлен в вину Резанову — на иной, с более точно очерченным значением и не содержащий в себе никакой потенциальной угрозы для Резанова.

Далее следует два самых крупных отличия варианта АВПРИ от варианта РГИА. В последнем губернатор говорит, что семейство Аргуэльо (Аргуелло) столько же желает уверить вас в его искренности — эти слова в варианте АВПРИ, как мы увидим чуть ниже, компенсируются другими, схожими по смыслу.^[10] Но сразу вслед за этим в тексте РГИА следует фрагмент, полностью опущенный в варианте АВПРИ: Я скажу вам один из американских обычаев наших; когда искренно кого любят, то целое семейство делает себе праздник печь бисквиты, к которому и любезной гость приглашается, чтоб доказать тем, что весь дом занимается угождать вкусу его, итак поведу я вас туда, где вас ожидаюты вошли в весьма чистую кухню, где донна Игнация сидела рядом с детьми своими и родственницами; гишпанки пекли бисквиты, каждая подносила их, и я должен был снова обедать.

Зачем Резанову нужно было выбрасывать этот колоритный эпизод? На наш взгляд, ответ предельно ясен. Резанов и так вынужден косвенно полуизвиняться перед Румянцевым за свою «искренность» и вовлечение адресата в сферу своей личной жизни (к тому же такой, которая полномочиями посла и доверенного лица РАК не предусматривалась). Рассказывать министру этот эпизод, значит еще до рассказа о служебном долге, якобы побудившем его свататься к дочери коменданта, показать особую человеческую теплоту, сложившуюся во взаимоотношениях Резанова и семейства Аргуэльо. Резанову это, похоже, совсем не нужно (ср. выше замену привязали на приучили).

Он вообще в варианте АВПРИ стремится не привлекать внимания к истории с Кончитой. Но здесь, — начинает он в варианте РГИА — «исповедь частных приключений моих» сразу вслед за вышеприведенным эпизодом, причем в варианте РГИА этой фразой начинается новый абзац; в варианте АВПРИ чуть-чуть эмоционально акцентирующее переход к знаменитой истории Но исчезает вместе с абзацем. Никаких эмоций, ничего особенного, что заставляло бы автора вычленять историю с помолвкой в отдельный, вне общего изложения взаимоотношений с губернатором и комендантом, сюжет. Далее следует спокойный рассказ о причинах, побудивших Резанова свататься к Марии де Консепсьон Аргуэльо. Но и этот знаменитый рассказ присутствует только в варианте АВПРИ! В варианте РГИА та же история подана совсем иначе (напомним еще раз, что это отличие было замечено именно Н.Н. Болховитиновым).

В этом варианте данная история звучит так: Прекрасная Консепсия умножала день ото дня ко мне вежливости, разныя интересныя в положении моем услуги ея и искренность, на которыя долгое время смотрел я равнодушно, начали неприметно напол>нять пустоту в моем сердце; мы ежедневно зближались в объяснениях, которыя кончились наконец тем, что она дала мне руку свою.

Резанов пишет об этом, как об одном, в общем-то обычном, эпизоде его визита в Сан-Франциско: кратко (дело-то личное) излагая произошедшее как довольно естественное событие (правда инициатива в подготовке, если не завязке, романа отводится все же Марии де Консепсьон — «Консепсии»).

Совсем по-другому излагается этот эпизод в варианте АВПРИ. Видя положение мое неулутчивающееся, ожидая со дня на день больших неприятностей и на собственных людей своих ни малой надежды не имея, решился я на сериозной тон переменить мои вежливости. Ежедневно куртизируя гишпанскую красавицу, приметил я предприимчивой характер ея, честолюбие неограниченное, которое, при пятнатцатилетнем ея возрасте, уже только одной ей из всего семейства делало отчизну ея неприятною. Всегда в шутках отзывалась она об ней: «Прекрасная земля, теплой климат, хлеба и скота много и больше ничего!» Я представлял ей российской посуровее и притом во всем изобильной, она готова была жить в нем, и наконец нечувствительно поселил я в ней нетерпеливость услышать от меня что-либо посериознее до того, что лишь предложил ей руку, то и получил согласие.

Итак, по версии текста АВПРИ (а это, подчеркнем, принципиально иная версия знаменитой истории) не «услуги и искренность» Консепсии «наполнили пустоту» в сердце 42-летнего вдовца, мужчины в расцвете сил, как об этом свидетельствует его кипучая деятельность в том же Сан-Франциско, а лишь сложное положение, в котором оказался Резанов^[11], побудили его использовать Марию Консепсьон в своих целях. С наблюдательностью и настойчивостью, которой могли бы одинаково гордиться политик, разведчик и опытный ловелас, Резанов направляет природные качества (предприимчивость, честолюбие) и настроения (неприязнь к своей более чем провинциальной родине — действительно глухому углу Испанской Америки), присущие дочери коменданта, в нужное ему русло, расчетливо и осторожно подготовил ее к принятию предложения — и, наконец, созревшее яблоко падает ему прямо в руки: девушка принимает предложение сразу и не колеблясь. Для разведчика (как, впрочем, и ловеласа) операция классически элегантная.^[12] Ни о каких любовных эмоциях, по этой версии, и речи нет. Испанская красавица хочет вырваться из калифорнийского захолустья, выйдя замуж за импозантного петербургского вельможу, а русский гость создает плацдарм своего влияния в Калифорнии, куда теперь направлены его экспансионистские замыслы.

Преимущества своего нового положения в качестве члена семьи Аргуэльо Резанов подробно и не без бахвальства описывает здесь же в письме Румянцеву. Но характерно, что если в варианте РГИА он пишет: став коменданту близким человеком, управлял уже я портом Католического Величества так, как того требовали пользы мои, то в варианте АВПРИ он отдает предпочтение более сложному обороту: поставя себя коменданту на вид близкого родственника... [и т.д.]. В самом деле, нельзя же российскому дипломату не притвориться, а стать действительно близким человеком испанскому военному — тут и до подозрения в измене недалеко... Даже написать, как он это делает в варианте РГИА, — был с утра до вечера у невесты моей - Резанов в варианте АВПРИ не решается: здесь вместо слов у невесты моей — слова: в доме Аргуелло.

Резанов настолько осторожен, что если в варианте РГИА он пишет: грузом моим, то в варианте АВПРИ — грузом судна. Не дай бог, не так поймут... О грани между личным и государственно-компанейским следовало помнить всегда. Хотя бы в письме министру коммерции.

То, что эта версия, версия варианта АВПРИ, последняя, и данный фрагмент заменил другой, присутствовавший в тексте РГИА и процитированный выше, свидетельствует и предсмертное письмо Резанова Булдакову, где он по сути ее подтверждает (см. ниже), и наличие этого текста в бумагах, которые прямо значатся как дубликаты отправленных донесений.

Это, однако, еще не все. В варианте РГИА Резанов, описывая проблемы, возникшие после сделанного предложения — разность религий, противодействие родителей, увещевания миссионеров — завершает этот пассаж словами: но решимость с обоих сторон наконец всех успокоила. С обоих сторон — значит и со стороны Резанова. В варианте АВПРИ этой решимостью наделяется только Мария де Консепсьон (но решимость ея). В самом деле о своей решимости Резанову упоминать здесь ни к чему: министр, да и руководство РАК может заподозрить его не только в служебно-прагматической, но и эмоционально-личной заинтересованности, а это нехорошо...

Но зато в обоих вариантах Резанов оставляет слова, что он принудил помолвить их, заключив при этом некий акт: напористый стиль поведения в интересах дела, да еще наличие бумаги — предмета, иной раз способного стать спасительным в чиновничьих коридорах — к слову акт в в. АВПРИ он добавляет прилагательное кондиционалъной, призванное, видимо, выполнить не только формализационно-уточняющую функцию, но и функцию защитную (есть бумага с условиями — значит интересы «нашей» стороны как-то оговорены и, главное, это можно проконтролировать) — все это должно произвести впечатление на читателя и создать образ энергичного и предусмотрительного дипломата, действующего исключительно в интересах своей миссии.

С этой задачей связаны и изменения в тексте, призванные подчеркнуть результаты личной активности Резанова и достигнутого им благодаря помолвке влияния. В в. АВПРИ появляются две выделенные здесь курсивом вставки: именно по прозьбе моей, — пишет Резанов, губернатор приказал идти первому транспорту с хлебом из селения, где у меня посредством братьев Консепсии хлеб заготовлен был. Если допустить первичность текста АВПРИ, было бы странным объяснить отсутствие в тексте РГИА этих выигрышных для Резанова деталей.^[13]

Если пытаться реконструировать ход событий, то наиболее вероятным представляется следующий. Резанов возможно еще в Калифорнии и наверняка во время обратного плавания (10 мая — 9 июня 1806 г.) вел записки, которые в конечном счете стали основой письма Румянцеву, написанному, вероятно, между 9 и 17 июня. Это был текст, который в данной статье именуется вариантом РГИА.

Далее возможны два варианта. Первый: Резанов отправляет это письмо на уходящих русских кораблях, но затем, спохватившись, составляет для подстраховки «дубликат», предназначенный сгладить впечатление от первой редакции письма. Этот вариант мне кажется крайне маловероятным, ибо предполагает неожиданную наивность со стороны этого искушенного человека, знающего, что «слово — не воробей...», а «написанное пером» тем же пером вырубить трудно.

Более реальным кажется второй вариант: Резанов написал письмо (в. РГИА), но, перечитав его, понял, что в таком виде его нельзя отправлять и, несмотря на огромный объем текста (в варианте АВПРИ свыше 120 страниц), переписывает его,^[14] внося необходимую правку и создавая более выгодную для себя версию мотивов помолвки с дочерью коменданта Сан-Франциско.

Резанов, как можно понять из сопоставления двух текстов, опасался, что за историю с Кончитой его обвинят в измене служебному долгу и, говоря языком недавнего прошлого, «аморалке», а в худшем случае — в недозволенных связях с испанцами, что означало бы подозрение в измене государственной.

Он переписывает документ трижды (!) — отправляя два экземпляра-дубликата на кораблях, а себе оставляя третий — ныне вариант АВПРИ. Первый же вариант (в. РГИА) остался, видимо, в бумагах Николая Петровича, и судьба его после смерти автора (1807) не известна вплоть до появления этой рукописи в фондах РГИА в конце 40 — начале 50-х гг. XX в.

Таким образом, текст АВПРИ — это прошедший «внутреннюю цензуру» и правку Резанова текст РГИА, который, с определенными оговорками, можно считать черновиком донесения, хотя более предпочтительным кажется определение его как «первого варианта».

Что на самом деле было между Николаем Петровичем Резановым (1764—1807) и Марией Консепсьон Дарио Аргуэльо (1790— 1857) — самый трудный вопрос, из тех, что можно поставить в этой статье. Литераторы и очарованная их творениями публика склонны исключительно к романтической интерпретации этой истории. Н.Н. Болховитинов же попытался найти документированный ответ в предсмертном письме из Иркутска Н.П. Резанова М.М. Булдакову (мужу сестры его покойной жены) от 24 января (ст. ст.) 1807 г.

«Из калифорнийского донесения моего не сочти, мой друг, меня ветренницей. Любовь моя у вас в Невском, под куском мрамора, а здесь — следствие энтузиазма и новая жертва Отечеству»^[15] — писал Резанов в конце письма. «Если бы Резанов поставил здесь точку, — комментирует письмо Н.Н. Болховитинов, — читатель мог заподозрить его в неискренности в отношении своей юной невесты. Но, подтверждая любовь к своей безвременно ушедшей жене и исповедуясь перед смертью, Резанов счел необходимым сделать следующее добавление: «Консепсия  мила, как ангел, прекрасна, добра сердцем, любит меня, я люблю ее и плачу о том, что нет ей места в сердце моем, здесь, друг мой, как грешник на духу, каюсь, но ты, как пастырь мой, сохрани тайну».^[16]

В своей статье Н.Н. Болховитинов считал, что эти слова не нуждаются в подробных комментариях. Однако во втором томе «Истории Русской Америки», обращаясь к этому же сюжету и цитируя этот же отрывок письма, он дает свой краткий комментарий: «Думая перед смертью о своей покойной жене и заботясь о детях, Резанов со слезами хотел выбросить из своего сердца помолвку с Консепсией, представя ее «как следствие ентузиазма» и жертву Отечеству».^[17]

Здесь, однако, не обойтись без комментария и нам. При этом нужно оговориться, что мы не можем априорно рассматривать предсмертные заявления, даже исповедь, как безусловную истину. Что касается именно Резанова, то и на смертном одре он не был свободен ни от своего характера (сентиментальность в сочетании с прагматизмом, самолюбие), ни от своей биографии (он писал родственнику, фактически, как и он, члену клана Шелиховых, с которым его связывали как эмоциональные, так и имущественные отношения). И в этом последнем смысле справедливо замечание Н.Н. Болховитинова, что Резанов заботился о своих детях, судьба которых теперь во многом зависела от поддержки родственников.

Как «жертву Отечеству» Резанов представил помолвку с Марией Консепсьон еще в Америке, в рассматриваемом здесь его письме (в. АВПРИ). В письме Булдакову он лишь повторил эту версию. И если в письме Румянцеву он стремился оправдать историю с Консепсьон перед государством,^[18] то в письме Булдакову он стремился морально реабилитировать себя перед Компанией и родственниками по жене (что в некоторой степени было почти одно и то же). Это не значит, что Резанов не верил в то, что писал — самому себе верится легко, тем более в болезненном состоянии, в Иркутске, всколыхнувшем воспоминания о покойной жене, на которые душа Резанова, человека, как уже отмечалось, сентиментального, видимо, реагировала очень трепетно. Выбрасывал же Резанов помолвку с Консепсьон из сердца — или только из памяти родственников — вероятно навсегда останется тайной. Тайной, с которой надо обращаться бережно, с максимальным тактом.

Подчеркнем, что пока наши знания об этой истории ограничены признаниями самого Резанова (причем двумя в значительной мере противоречащими друг другу версиями) и рядом косвенных данных (поведение самой Кончиты, так и не вышедшей замуж и т.д.) любой исследователь имеет право только на гипотезу.

Иными словами мы не можем знать, что на самом деле произошло между Резановым и Кончитой — мы можем только предполагать, поверяя собственную мысль сомнением.

Свидетельства Резанова, вероятно, в определенной мере отражают реальность, но эта мера определяется искренностью самого Резанова, а она, мягко выражаясь, далеко не абсолютна. Резанову было слишком важно, как он выглядит (кажется, даже на пороге смерти). Во всяком случае, приведенный выше сравнительный анализ двух текстов позволяет об этом судить достаточно определенно.

Представляется, что наиболее близка к реальности версия, первой родившаяся из-под пера Резанова (в. РГИА), возможно спонтанно. Она наиболее достоверна психологически и, да простит мне читатель это слово, физиологически. Главный смысл этой версии — влечение было взаимным. Достаточно нежная характеристика «Консепсии» (в документе — «Контенсия»^[19]) в письме Булдакову (при всех оговорках Резанова) это косвенно подтверждает.

С другой стороны, безбрачие Марии Консепсьон Аргуэльо после известия о гибели Резанова, которое достигло ее с письмом Баранова в 1808 г., необязательно должно объясняться лишь верностью любимому жениху. Помолвка с Резановым подняла ее на такую высоту, спуск с которой был труден, если вообще возможен. Любой жених после «генерал-коменданта» русских колоний в Америке (каковым объявил себя в Калифорнии Резанов), действительного камергера петербургского двора, облеченного личным доверием российского императора, должен был казаться несчастной, но гордой и честолюбивой девушке ничтожным, а брак с ним — унижением для нее. (Честолюбие Кончиты, подмеченное Резановым, видимо было правдой.) Да и за кого она могла выйти замуж в Калифорнии? За сосланных или выслужившихся из солдат офицеров? Или за их малограмотных балбесов-сыновей, колоритно описанных в 1821 г. капитаном М.Н.Васильевым? Или за американского торговца, человека «неблагородного» происхождения, которого занесла в Калифорнию жажда наживы? (В 1818 г. некто Смит имел смелость свататься к ней, но в конечном счете получил отказ).^[20] Кончита родилась на самом краю испанской колониальной империи и «обстоятельства места» властно детерминировали ее судьбу.

Работая над статьей автор ощущал крайнюю фрагментарность данных, когда речь заходила об отношениях Николая Резанова и Консепсьон Аргуэльо, особую деликатность этой непростой истории и в то же время неизбежную «бестактность» историка, профессионально вторгающегося в эту область со своей интерпретацией. Только достоверность и аргументированность последней может стать оправданием такому вторжению.