24 октября 1825 г. во влиятельной парижской газете "Journal des Débats" властитель дум европейских консерваторов, "первый из ее современных французских писателей" (слова Пушкина), недавно ушедший в отставку с поста министра иностранных дел Франсуа Рене д'Шатобриан опубликовал свою очередную статью под названием "О прощальном обращении президента Соединенных Штатов к генералу Лафайетту".^[1] Противопоставляя разрушительную силу республиканской пропаганды анемичному бездействию монархических сил Шатобриан писал: "И Соединенные Штаты теперь не одни влияют на дух народов; они создали вокруг себя целый республиканский мир, который вскоре проведет в Панаме свой всеобщий конгресс. Речи, которые будут звучать на этом собрании, разнесутся через моря"

В следующей статье от 28 октября Шатобриан развивал свои взгляды на трансатлантические взаимоотношения.^[2] Автор предсказывал коренное изменение баланса сил в мире и даже высадку республиканских войск Западного полушария в слабой и безвольной монархической Европе. Он обвинял европейских легитимистов в преступном бездействии и требовал всецело способствовать созданию в Латинской Америке конституционных монархий. Символом пугающих перемен был для Шатобриана тот самый готовившийся Панаме первый межамериканский конгресс.

Что же должна была собой представлять эта международная встреча, созыва которой так боялся прославленный французский писатель и политик? Идея Панамского конгресса, на котором были бы представлены все американские нации, открыто впервые была высказана Боливаром в 1815 г. в его знаменитом "Письме с Ямайки": "Как было бы чудесно, если бы Панамский перешеек стал бы для нас тем, чем был Коринф для греков! Может быть, в один прекрасный день мы созовем там державный конгресс представителей республик, королевств и империй, чтобы обсуждать важнейшие вопросы войны и мира с нациями трех других частей света".^[3] Целью этого конгресса стало бы учреждение "конфедерации и вечного союза" американских наций, никак, впрочем, не ущемлявших суверенитет молодых государств. Заметим, что под "американскими нациями" Боливар обычно понимал только Испанскую Америку. После решающей победы 9 декабря 1824 г. при Аякучо путь к созыву первого в истории межамериканского конгресса был, наконец, открыт.

Борьба Латинской Америки за независимость стала для Соединенных Штатов серьезным вызовом, на который необходимо было дать достойный ответ. Даже признав в 1822 г. независимость латиноамериканских государств, США, эта еще недавно единственная крупная республика на периферии Священного Союза, не определились в своем отношении к новым государствам. Кто они союзники и партнеры в борьбе с европейским влиянием или весьма далекие соседи с точки зрения их географического положения, политической культуры, экономических интересов? Созыв Панамского^[4] межамериканского конгресса мог стать удачной возможностью четко провозгласить и отстоять свои цели в регионе. Общественная дискуссия вокруг предполагаемого участия США в этом конгрессе должна была заставить янки окончательно прояснить отношение к "южным братьям". Подчеркнем, что положение было в сущности непростым, ведь в достижении внешнеполитических задач Соединенные Штаты не могли пока опереться ни на сильную армию, ни на профессиональный дипломатический корпус.

Новое обращение к, казалось бы, прекрасно изученной теме ранней политики США в Латинской Америке требует своего оправдания. И историографии эта тема была тщательно разработана поколением историков, сформировавшимся в первой половине XX в. Среди них особенно выделяются Декстер Перкинс, Семюэл Бимис, Уильям Робертсон, Артур Уайтейкер.^[5] Серьезное внимание уделялось исследованию англо-американского соперничества в Западном полушарии^[6], отношениям США с отдельными государствами.^[7] В работах последнего времени анализируется связь латиноамериканской политики с внутренними проблемами США - интересом к территориальной экспансии, в одном случае, и тревогой о судьбе федерального союза, в другом.^[8]

В нашем распоряжении глубокие исследования рассматриваемой эпохи^[9] и серьезные биографии творцов латиноамериканской политики США - Джеймса Монро, Джона Куинси Адамса, Генри Клея, Джоэля Пойнсетта.^[10] Тема хорошо представлена и в отечественной литературе.^[11]

Однако, несмотря на такое изобилие первоклассных трудов, планы участия США в Панамском конгрессе не стали предметом пристального внимания историков. И в общих работах, и в монографических эта тема обычно толкуется кратко, как внешнеполитический эпизод.^[12] Панамские дебаты освещались как этап становления второй партийной системы^[13], анализировалась реакция газет северных штатов.^[14] Но как объект специального изучения общая тема "США и Панамский конгресс" не ставилась. Единственным исключением является статья Хэккета, носящая характер скорее дипломатической справки, нежели исторического исследования.^[15]

В отечественной историографии Латинской Америки Панамcкий конгресс наиболее подробно рассматривался А.Н. Глинкиным.^[16] К сожалению, авторский анализ дипломатии США изобилует как весьма существенными фактическими неточностями, так и голословностью некоторых трактовок. К примеру, неверно положение, что конгресс ограничил полномочия делегатов США, сделав их лишь наблюдателями. Вряд ли можно согласиться с оценкой, что инструкции Генри Клея представителям США в Панаме ставили своей основной задачей "не допустить, чтобы Панамский конгресс успешно увенчал дело латиноамериканского единства, которому Боливар посвятил более пятнадцати лет неустанных трудов".^[17]

Таким образом, в литературе до сих пор не существует работы, где планы участия США в Панамском конгрессе были бы исследованы комплексно - как важная страница становления латиноамериканской доктрины США. Именно так определяется задача данной статьи. В ней сделана попытка ответить на вопросы, как проходило обсуждение участия США в деятельности Панамского конгресса, какими видели руководители страны цели этого участия, наконец, как повлияли "панамcкие" дискуссии на становление политики США в Латинской Америке.

Разрабатывая основы внешней политики молодых государств Латинской Америки, Боливар все свои надежды возлагал на Англию. Именно Англия служила для него примером наилучшего государственного и общественного устройства. Проанглийская ориентация молодых государств позволила бы им чувствовать себя уверенно на переговорах со всеми государствами, в первую очередь с Испанией и набиравшим силу северным соседом. Присутствие английской представителя на Панамском конгрессе должно было, по мысли освободителя, гарантировать жизненность принятых решений, укрепить престиж Латинской Америки на мировой арене. Напротив, опасаясь экспансионистских планов северного соседа, Боливар не желал видеть среди гостей Панамы дипломатов США.^[18]

Реальность, увы, оказалась суровее ожиданий: Панамский конгресс действительно состоялся, но представлены на нем были далеко не все молодые государства Латинской Америки, а решения его остались на бумаге. Сразу после провозглашения независимости стран Латинской Америки обострились серьезные противоречия между вновь возникшими государствами. Война Бразилии и Аргентины за территорию Восточного берега Рио-де-ла-Платы (с 1830 г. государство Уругвай), споры Чили и Аргентины с Колумбией из-за территорий соответственно Нижнего и Верхнего Перу - вот, каким был фон первого межамериканского конгресса. Чрезвычайно напряженной была внутриполитическая ситуация в молодых государствах: после свержения 0'Хиггинса в 1823 г, на грани гражданской войны находилась Чили, в Аргентине централизаторские устремления Ривадавии наталкивались на упорное противодействие партии федералистов. Гражданская война разразится в Аргентине сразу же после принятия конституции в июле 1826 г.

Соединенные Штаты были приглашены на Панамский конгреса несмотря на противодействие самого Боливара, не желавшего усиления влияния северного соседа.^[19] Помимо Англии и США на Панамский конгресс были приглашены Нидерланды как государство, также обладавшее владениями в Западном полушарии.

В Соединенных Штатах к идее Панамского конгресса с самого начала отнеслись с должным вниманием. О необходимости следить за ее развитием писал государственный секретарь Джон Куинси Адамс в своих инструкциях первому посланнику США в Колумбии Ричарду Андерсону.^[20] Возможное участие США обсуждалось в политических кругах Боготы на протяжении 1824 г.^[21]

Заметным этапом в становлении американского общественного мнения в отношении Панамского конгресса стала публикация 23 апреля 1825 г. в полуофициальном вашингтонском издании "National Journal" перевода статьи из "Gaceta de Colombia" (27 февраля 1825) о планируемой повестке дня конгресса. В ней четко разделялись вопросы, затрагивающие только участников освободительной войны с Испанией, и вопросы, общие для всех американских государств. число последних входили обеспечение неколонизации континента, политики невмешательства во внутренние дела государств, либерализация принципов мореплавания, а также отношения с Гаити.^[22] Именно такие цели входили в сферу национальных интересов США. И разграничение, безусловно, удовлетворяло общественное мнение Соединенных Штатов, снимало возможные противоречия, связанные с их нейтральным статусом.

Адамс, сменив Монро на посту президента, указал на необходимость участия США в проведении Панамского конгресса в первом Ежегодном послании от 6 декабря 1825 г.^[23] В январе 1826 г. в лучшем американском журнале того времени "North American Review” была опубликована статья, озаглавленная "Союз южных республик".^[24] Ее главными источниками служили памфлет погибшего незадолго до того министра иностранных дел Перу Бернардо Монтеагудо и упомянутая нами статья в "Gaceta de Colombia". Приветствуя созыв конгресса как "одно из наиболее заметных событий политической истории" и высоко оценивая перспективы молодых республик, автор этой статьи (главный редактор журнала Джаред Спаркс) призывал участвовать в его деятельности. Членство в планируемом союзе американских государств было для Соединенных Штатов неприемлемо, но обсуждение на конгрессе общих вопросов стало бы крайне полезным для "будущего национального прогресса", пусть пока выгоды от участия "нелегко предвидеть или оценить". Хотя дух статьи в "North American Review" был взвешенным и умеренным, противники участия США в Панамском конгрессе сочли ее радикальной, пренебрегающей интересами собственной страны.^[25]

Давний сторонник латиноамериканских патриотов Генри Клей, назначенный в 1825 г. государственным секретарем, придавал серьёзное значение участию своей страны в Панамском конгрессе. Об этом свидетельствует выбор кандидатур представителей США. Клей отправил официальные предложения одному из самых авторитетных американских политиков и дипломатов Альберту Галлатину, а также посланнику в Колумбии Ричарду Андерсону, который, будучи в 1817-1821 гг. конгрессменом от Кентукки, довольно активно участвовал в обсуждении латиноамериканской политики.^[26] Галлатин отказался принять участие в панамской миссии, сославшись на опасности тропического климата и незнание испанского языка.^[27] Все уговоры Клея оказались напрасны, и в итоге Галлатина заменил Джон Серджент - влиятельный филадельфийский адвокат, который к тому времени восемь лет (с 1815 по 1823 г.) был членом палаты представителей.^[28] Заметим, что до 1826 г. Серджент никогда не проявлял интереса к делам Латинской Америки. В отличие от Галлатина Андерсон принял предложение с удовольствием, понимая почетность миссии, стремясь к перемене мест и в очень большой степени надеясь заработать денег (за свое участие он получил бы годовое жалованье посланника) и сэкономить, так как необходимость жить в Боготе на широкую ногу дорого стоила обремененному многочисленными долгами дипломату.[29]

Затем кандидатуры представителей на Панамский конгресс были направлены для утверждения в Сенат.^[30] Здесь администрацию ждала непредвиденная задержка. К обсуждению кандидатур приступили не сразу, а сами "Панамские дебаты" в Сенате и Палате представителей заняли весь март и апрель 1826 г.^[31] Ван-Бюрен (Нью-Йорк), Хейн (Южная Каролина), Бентон (Миссури), Берриен (Джорджия), Холмс (Мэн) и другие депутаты подчеркивали, что участие США в Панамском конгрессе означало бы забвение изоляционистских принципов отцов-основателей и вовлечение в те самые "сковывающие союзы" (entangling alliances), против которого предупреждал Джордж Вашингтон в своем Прощальном послании.

Противники участия США в Панамском конгрессе подвергли яростной и умной атаке основы выдвинутых в 1820-е годы внешнеполитических принципов. Они полагали, что, следуя на деле доктрине Монро, Соединенные Штаты возьмут на себя слишком тяжелые обязательства, откажутся от выгодного нейтралитета. Многие обращали внимание на лицемерную двойственность политики США: с одной стороны, администрация поддерживает молодые республики Латинской Америки, а с другой, - исходя из собственных интересов, выступает за сохранение власти Испании на Кубе и Пуэрто-Рико.

Мишенью стали и латиноамериканские дипломатические документы относительно созыва Панамского конгресса, многие положения которых допускали широкое толкование. Исходя из них, можно ныло сделать вывод, что межамериканский конгресс станет не просто дипломатической встречей, а постоянным наднациональным органом воюющей с Испанией конфедерации Южной Америки. Критики даже сопоставляли Панамский конгресс с Континентальным конгрессом времен Войны за независимость. Таким образом, участие США в Панамском конгрессе неизбежно означало бы потерю нейтрального статуса, а то и необходимость вмешаться в войну с Испанией.

Интересно, что и противники, и сторонники участия США в Панамском конгрессе были согласны в одном: этот конгресс виделся им совершенно новым, невиданным, подлинно эпохальным событием. К ходе дебатов сенаторы строили самые смелые догадки, но никто даже не решился предположить, что встреча в Панаме окажется столь неплодотворной.

В конечном итоге 14 марта Сенат все же проголосовал за кандидатуры американских представителей в Панаме. Оставалось утвердить финансирование поездки.