Насколько многочисленными и запутанными были основания для Гражданской войны, настолько же сложными были причины нерешительности Великобритании в вопросе признания новой Конфедерации. Но главной причиной послужило то, что простому англичанину и понять-то было трудно – пристрастие южан к одному своему «особенному» институту. Этим «особенным» институтом было ничто иное, как обычное рабство. И никто не интересовали оправдания южан, будто бы рабство не было их начинанием, а досталось им в наследство от англичан, наложение в конфедеративной конституции запрета на дальнейший ввоз рабов и тот факт, что лишь малая часть южан держала других людей в принудительном услужении. Просвещенная Великобритания начала 1860-х годов просто не могла терпеть рабства в любой форме.

Люди в Ричмонде понимали это достаточно отчетливо, они слышали об английском неприятии рабства в выступлениях политиков и частных беседах, читали об этом в газетах. 29 ноября 1860 года The Times громогласно заявила: «Разве может какой-нибудь здравомыслящий человек предположить, что Англия и Франция ради увеличения хлопковой торговли и получения доступа к портам Чарльстона и Милледжвилля, согласятся на нынешнее предложение забыть о достижениях своей политики первой половины века и признают «южный» закон, который благоприятствует вывозу рабочей силы из Африки на другой берег Атлантики?»⁽¹⁾

После того, как до той же самой газеты дошли новости об отделении Южной Каролины, 4 января 1861 года она вышла с передовицей, в которой говорилось: «… мы не можем скрывать от себя то, что знаем, кто в этом деле прав, а кто – нет, и что правыми здесь являются штаты Севера со всеми своими преимуществами».

Никак не способствовали признанию и уполномоченные, отправленные в Великобританию, бывшие рьяными защитниками рабства. У президента Дэвиса, разумеется, были свои причины на то, чтобы выбрать именно этих людей. Во-первых, в те дни на ликующем Юге едва ли кто сомневался, что Европа признает их только лишь за то, что они увеличат поставки хлопка за океан. Во-вторых, Дэвис просто хотел убрать Уильяма Янси с дороги. Тот был полезен во время отделения, но теперь представлял собой угрозу для президентской администрации. Другой уполномоченный, Пьер Рост был не только сторонником рабства, но и наполовину французом, что не могло понравиться националистически настроенному премьер-министру Пальмерстону.

За несколько лет до войны Янси публично защищал повторное разрешение ввоза рабов из Африки⁽²⁾, и британский министр иностранных дел во время конфиденциальной беседы 3 мая 1861 года, напомнил ему об этом. Янси не отрицал факт своих выступлений, но добавил, что с тех пор он передумал и даже выступал на съезде в Алабаме против импорта рабов. Это соответствовало истине, но очень походило на ситуацию, когда запирать двери конюшни начинают лишь после того, как оттуда сбежала лошадь. Конфедераты отправили президенту Дэвису очень оптимистичный отчёт о беседе с министром, тогда как сообщение об этом же британского министра Рассела, посланное послу в Вашингтоне лорду Лайонсу, было преисполнено беспокойством.⁽³⁾

Всё стало ещё запутаннее, когда 9 мая Великобритания признала обе стороны находящимися в состоянии войны. Это известие на Севере было воспринято с содроганием, а на Юге - с ликованием и уверенностью в том, что официальное признание не за горами.

Когда ожидание признания затянулось, и Янси был отправлен в отставку, Дэвис решил предать делу новый импульс, и заменил уполномоченных, неосознанно ускорив кризис, едва не приведший Англию и Север к войне.

Джеймс Мэйсон и Джон Слайделл по пути в Англию, в ноябре 1861 года, были «захвачены» на борту английского почтового корабля «Трент» канонерской лодкой федералов. Узнав об этом, британский лев встал на задние лапы и зарычал. 11 тысяч солдат немедленно были направлены на укрепление канадской границы; на товары, поставляемые на Север, включая необходимую для пороха селитру, было наложено эмбарго. Пожилой, но всё ещё энергичный премьер лорд Пальмерстон заявил своему кабинету: «Вы, может быть, потерпите подобное обращение, я же – чёрта с два!»⁽⁴⁾, и подготовил ультиматум Вашингтону с требованием в течение семи дней освободить уполномоченных и извиниться, иначе… 1 января 1862 года Мэйсон и Слайделл тайно были переправлены на борт английского фрегата «Риналдо» и надежда Юга на вторую войну для Севера стала историей.

Подавляющее большинство южан считало, что признание независимости положит немедленный конец войне и укрепит их государственность. Генерал Пьер Борегар, отвечавший за оборону Чарльстона, заметил полковнику Артуру Фримантлу, офицеру британских Колдстримских гвардейцев, путешествовавшему по Югу в 1863 году: «Если Англия однажды присоединится к Югу, то южные армии, прорвавшие существующую блокаду и сбросившие иго янки, смогут продвинуться глубоко в северные штаты и оккупировать их главные города, задав тем самым янки столько работы, что им будет не до вторжения в Канаду»⁽⁵⁾. Фримантл в ответ не сказал ничего, но должно быть подумал про себя: «Скажите, генерал, разве есть ли на земле что-нибудь, ради чего мы должны так рисковать?»

То, что не могла сделать дипломатия было по силам «Королю Хлопку». Так в марте 1858 года назвал спасителя нации Джеймс Хаммонд в своей знаменитой речи в Сенате. Законы морали и этики готовы были пасть перед простым законом спроса и предложения. Англия и Европа нуждались в хлопке, так почему бы Югу не предложить его им? Лишь небольшое препятствие стояло на пути хлопка в Европу – северная блокада портов Конфедерации.

Вера в силу хлопка была столь велика, что один торговец в Чарльстоне сказал Уильяму Расселу, корреспонденту The Times, путешествовавшему по Югу в 1861 году: «Почему-то мне кажется, сэр, что как только эти несчастные янки попробуют заблокировать наши порты и не пустить наш хлопок к вам, вы просто отправите их корабли на дно и признаете нас». «Посмотрите, - добавил он, указывая на причал, на котором лежали тюки хлопка, - вот наш ключ, который откроет нам все наши порты и сердце Джона Булля»⁽⁶⁾.

Была ли тому причиной федеральная блокада, ставшая более эффективной и не столь формальной, как раньше, или нет, но в конце 1862 года Конфедерация попробовала наложить эмбарго на вывоз хлопка до тех пор, пока не будет получено признание. Это не стало решением официальных властей, а было вызвано общественным мнением и воинственными настроениями в газетах. The Charleston Mercury радостно сообщил своим читателям: «Теперь козыри в наших руках, и мы либо доведём до банкротства каждую ткацкую фабрику в Великобритании и Франции, либо добьемся признания нашей независимости»⁽⁷⁾. Такие высказывания не находили поддержки в британском правительстве и народе. К началу войны было запасено достаточно сырья, а ухудшающаяся ситуация с поставками хлопка с Юга способствовали увеличению его производства в Египте и Индии до такой степени, что Европа в этом вопросе стала фактически независима от Юга. Неуместная бравада южных политиков подпилила еще один сук под Конфедерацией.