Когда я просматриваю мои заметки о Шерлоке Холмсе за годы от 1882  до 1890, я нахожу так много удивительно интересных дел, что просто  не  знаю, какие выбрать. Однако одни из них уже известны публике из газет, а  другие не дают возможности показать во  всем  блеске  те  своеобразные  качества, которыми мой друг обладал в такой высокой степени. Все же одно из этих дел было  так  замечательно  по  своим  подробностям  и  так   неожиданно   по результатам, что мне хотелось бы рассказать о  нем,  хотя  с  ним  связаны такие обстоятельства, которые,  по  всей  вероятности,  никогда  не  будут полностью выяснены.

1887 год принес длинный ряд более или менее интересных дел.  Все  они записаны  мною.  Среди  них  -  рассказ   о   "Парадол-чэмбер",   Обществе Нищих-любителей, которое имело роскошный клуб в подвальном этаже  большого мебельного магазина; отчет о фактах, связанных с гибелью британского судна "Софи Эндерсон"; рассказ  о  странных  приключениях  Грайса  Петерсона  на острове Юффа и, наконец, записки, относящиеся к  Кемберуэльскому  делу  об отравлении. В последнем деле Шерлоку  Холмсу  удалось  путем  исследования механизма часов, найденных на убитом, доказать, что часы были заведены  за два часа до смерти и поэтому покойный лег спать в пределах этого  времени, - вывод, который помог обнаружить преступника.

Все эти дела я, может быть, опишу когда-нибудь позже, но ни  одно  из них не обладает такими своеобразными чертами, как те необычайные  события, которые я намерен сейчас изложить.

Был конец сентября,  и  осенние  бури  свирепствовали  с  неслыханной яростью. Целый день завывал ветер, и дождь барабанил в окна так, что  даже здесь, в самом сердце огромного Лондона, мы невольно отрывались на миг  от привычного течения жизни и ощущали присутствие грозных сил разбушевавшейся стихии. К  вечеру  буря  разыгралась  сильнее;  ветер  в  трубе  плакал  и всхлипывал, как ребенок.

Шерлок Холмс был мрачен.  Он  расположился  у  камина  и  приводил  в порядок свою картотеку преступлений, а я, сидя против него, так  углубился в чтение прелестных морских рассказов Кларка Рассела, что  завывание  бури слилось в моем сознании с текстом, а шум дождя стал казаться  мне  рокотом морских волн.

Моя жена гостила у тетки, и я на несколько  дней  устроился  в  нашей старой квартире на Бейкер-стрит.

- Послушайте, - сказал я, взглянув на Холмса, - это  звонок.  Кто  же может прийти сегодня? Кто-нибудь из ваших друзей?

- Кроме вас, у меня нет друзей, - ответил Холмс. - А гости ко мне  не ходят.

- Может быть, клиент?

- Если так, то дело должно быть очень серьезное. Что другое  заставит человека выйти на улицу в такой день и в такой час? Но  скорее  всего  это какая-нибудь кумушка, приятельница нашей квартирной хозяйки.

Однако Холмс ошибся, потому что послышались шаги в прихожей и стук  в нашу дверь.

Холмс протянул свою длинную руку и повернул лампу от себя так,  чтобы осветить пустое кресло, предназначенное для посетителя.

- Войдите! - сказал он.

Вошел молодой человек лет двадцати двух, изящно одетый, с  некоторой изысканностью в манерах. Зонт, с которого бежала вода,  и  блестевший от дождя длинный непромокаемый плащ  свидетельствовали  об ужасной  погоде. Вошедший тревожно огляделся, и при свете лампы  я  увидел, что  лицо  его бледно, а глаза полны беспокойства, как у человека, внезапно  охваченного большой тревогой.

- Я должен перед вами извиниться, - произнес он,  поднося  к глазам золотой лорнет. - Надеюсь, вы не сочтете меня навязчивым... Боюсь,  что  я принес в вашу уютную комнату некоторые следы бур и дождя.

- Дайте мне ваш плащ и зонт, - сказал Холмс.  -  Они  могут  повисеть здесь, на крючке, и быстро высохнут. Я вижу, вы приехали с юго-запада.

- Да, из Хоршема.

- Смесь глины и мела на носках ваших  ботинок  очень  характерна  для этих мест.

- Я пришел к вам за советом.

- Его легко получить.

- И за помощью.

- А вот это не всегда так легко.

- Я слышал о вас, мистер Холмс. Я слышал от майора Прендергаста,  как вы спасли его от скандала в клубе Тэнкервилл.

- А-а, помню. Он был ложно обвинен в нечистой карточной игре.

- Он сказал мне, что вы можете во всем разобраться.

- Он чересчур много мне приписывает.

- По его словам, вы никогда не знали поражений.

- Я потерпел поражение четыре раза. Три раза меня побеждали мужчины и один раз женщина.

- Но что это значит в сравнении с числом ваших успехов!

- Да, обычно у меня бывают удачи.

- В таком случае, вы добьетесь успеха и в моем деле.

- Прошу   вас  придвинуть  ваше  кресло  к  камину  и  сообщить  мне  подробности дела.

- Дело мое необыкновенное.

- Обыкновенные дела  ко  мне  не  попадают.  Я  высшая  апелляционная инстанция.

- И все же, сэр, я сомневаюсь, чтобы вам  приходилось  за  все  время вашей  деятельности  слышать   о   таких   непостижимых   и   таинственных происшествиях, как те, которые произошли в моей семье.

- Вы  меня  очень  заинтересовали,  -  сказал  Холмс.  -  Пожалуйста, сообщите нам для начала основные факты, а потом  я  расспрошу  вас  о  тех деталях, которые покажутся мне наиболее существенными.

Молодой человек придвинул кресло и протянул мокрые ноги  к  пылающему камину.

- Меня зовут Джон Опеншоу, - сказал он. - Но,  насколько  я  понимаю, мои личные дела мало связаны с  этими  ужасными  событиями.  Это  какое-то наследственное дело, и поэтому, чтобы дать вам представление о  фактах,  я должен вернуться к самому началу всей истории...

У моего деда было два сына: мой дядя, Элиас, и мой отец, Джозеф.  Мой отец владел небольшой фабрикой в Ковентри. Ему удалось расширить ее, когда началось  производство  велосипедов.  Отец  изобрел  особо  прочные   шины "Опеншоу", и его предприятие пошло очень успешно, так  что  когда  отец  в конце концов продал свою фирму, он удалился на покой  вполне  обеспеченным человеком. Мой  дядя  Элиас  в  молодые  годы  эмигрировал  в  Америку  и   стал плантатором во Флориде, где, как говорили, дела его шли очень  хорошо.  Во времена войны он сражался в армии Джексона, а затем  под  командованием Гуда и достиг  чина  полковника.  Когда  Ли  сложил  оружие,   мой  дядя возвратился на свою плантацию, где прожил три или четыре года. В 1869  или 1870 году он вернулся в Европу и арендовал небольшое поместье в  Сассексе, вблизи Хоршема. В Соединенных Штатах он нажил большой  капитал  и  покинул Америку, так как питал отвращение к неграм и был недоволен республиканским правительством, освободившим их от рабства.

Дядя был странный  человек  -  жестокий  и  вспыльчивый.  При  всякой вспышке гнева он изрыгал страшные ругательства. Жил он одиноко и  чуждался людей. Сомневаюсь, чтобы в течение всех лет,  прожитых  под  Хоршемом,  он хоть раз побывал в городе. У него был сад, лужайки вокруг дома, и  там  он прогуливался, хотя часто неделями не покидал своей комнаты. Он много пил и много курил, но избегал общения с людьми и не знался  даже  с  собственным братом. А ко мне он, пожалуй, даже привязался, хотя впервые мы  увиделись, когда мне было около двенадцати лет. Это произошло в  1878  году.  К  тому времени дядя уже восемь или девять лет прожил в Англии. Он уговорил  моего отца, чтобы я переселился к нему, и был ко мне  по-своему  очень  добр.  В трезвом виде он любил играть со мной в кости и в шашки. Он доверил мне все дела с прислугой, с торговцами, так что к шестнадцати годам я стал  полным хозяином в доме. У меня хранились все ключи, мне позволялось  ходить  куда угодно и  делать  все  что  вздумается  при  одном  условии:  не  нарушать уединения дяди. Но было  все  же  одно  странное  исключение:  на  чердаке находилась комната, постоянно запертая, куда дядя не разрешал заходить  ни мне, ни кому-либо другому. Из мальчишеского  любопытства  я  заглядывал  в замочную скважину, но ни разу не увидел ничего, кроме  старых  сундуков  и узлов.