Соединённые Штаты в эпоху гражданской войны и Россия» (документы с предисловием)

В сентябре 1863 г., когда над Северо-Американским Союзом, потрясенным в глубочайших основах своих гражданской войной, нависла опасность превращения неофициальной иностранной поддержки сепаратистских стремлений в открытую интервенцию со стороны Англии и Франции, в целях разрушения государственного единства Соединенных Штатов, — произошло событие, до сих пор приковывающее к себе внимание не только историков, но и широкой публики со всею силою одного из самых ярких и, в то же время, наименее выясненных эпизодов в истории международной политики.

11 сентября русская эскадра, под командой контр-адмирала Попова, и 24 сентября другая, под командой контр-адмирала Лесовского, появились — первая в Сан-Франциско, вторая — в Нью-Йорке, — «будто бы с запечатанной инструкцией» — «оказать помощь Союзу, если Великобритания и Франция предпримут против него враждебные действия… Содержание и даже существование «запечатанных инструкций» остается сомнительным. По в Соединенных Штатах эти посещения были приняты с радостью и благодарностью, как явное указание на то, что, по крайней мере, одна европейская держава и — именно дружественная с давних пор, готова была помогать Союзу».1

Теперь представляется возможным осветить этот полулегендарный эпизод при помощи частью малоизвестных, частью неопубликованных до сих пор документов русских архивов министерства иностранных дел и морского министерства. Но необходимо предварительно охарактеризовать то международно-политическое положение, из которого выросли как эти события, так и относящиеся к ним архивно-исторические памятники.

Положение это, прежде всего, определяется господствующей позицией, занятой в начале XIX в. в мировой политике Англией, и чрезвычайно энергичной деятельностью английской дипломатии в смысле дальнейшего ослабления всех своих соперников во всех частях земного шара. После разгрома революционной Франции Наполеона I наступила очередь России. Крымская война положила конец кошмару русского преобладания на ближнем Востоке. Поспешное сближение Франции с Россией сорвало однако осуществление английской программы в том объеме, в каком ее формулировал Пальмерстон, начиная коалиционную войну против России:

«Для меня идеальная цель начинающейся войны с Россией заключается в следующем: Аландские острова и Финляндия возвращаются Швеции; немецкие балтийские провинции России передаются Пруссии; ядро Польского королевства восстанавливается, как барьер между Германией и Россией; Валахия и Молдавия с устьями Дуная отдаются Австрии; Ломбардия и Венеция освобождаются от австрийского владычества и либо превращаются в независимые государства, либо присоединяются к Пьемонту; Крым, Черкесия и Грузия отрываются от России — Крым и Грузия передаются Турции, а Черкесия либо становится независимой, либо подчиняется сюзеренитету султана».2

Начавшееся во время Парижского конгресса франко-русское сближение увенчалось в 1859 г. политическим соглашением о взаимопомощи в достижении пересмотра договоров 1815 и 1856 гг., и еще в августе 1862 г. вице-канцлер кн. Горчаков мог говорить в инструктивных обзорах текущей политики о «notre entente avec la France » и даже о существующем между Россией и Францией «alliance».

Ближайшей задачей английской дипломатии было разорвать эту связь между Францией и Россией. Польские дела дали ей верное средство достижения этой цели. 1860 и 1861 гг. прошли в русской Польше бурно. Весною 1861 г. русские чиновники принуждены были бежать с мест своей службы. В мае этого года начались серьезные репрессии: в октябре в Варшаве объявлено было осадное положение. В апреле — мае 1862 г. наступило на несколько месяцев смягчение кризиса в связи с опытом либерального, примирительного управления вел. кн. Константина, а 22 января 1863 г. вспыхнуло восстание в Варшаве. Через 2 дня вся Польша объявлена была на осадном положении. В два месяца восстание охватило всю страну, и поднятый Лондоном вопрос о дипломатическом вмешательстве не мог не быть разрешен в положительном смысле в Париже, где Польша и раньше и позже считалась естественной и надежнейшей опорой французской политики против Пруссии и России. Франция не могла отречься от поляков, уйти из Полыни, уступить влияние в ней другим. В середине апреля 1863 г. состоялось это коллективное дипломатическое выступление. Первая задача английской дипломатии была, следовательно, полностью разрешена. Разрыв между Парижем и Петербургом стал фактом. Россия, в свою очередь, и совершенно так же, как в том же году Соединенные Штаты, очутилась перед угрозой осложнения в ближайшем будущем восстания вооруженной интервенцией Англии и Франции, а пока — перед фактической поддержкой повстанческого движения всем моральным и материальным весом английской и французской дипломатии.

Попытка вместе с тем разорвать связь также между Россией и Соединенными Штатами была сделана: Соединенные Штаты тоже были приглашены принять участие в совместном выступлении западных держав по польскому вопросу. Но вашингтонский кабинет решительно отклонил англо-французское предложение,3 так же, как перед этим русское правительство отклонило предложение принять участие в подобном же дипломатическом вмешательстве в конфликт Юга с Севером в Соединенных Штатах.

Действительно, английская дипломатия ставила Соединенные Штаты в одинаковое положение с Россией. Весною 1860 г. английские консулы писали из южных штатов о расчетах южан на поддержку Англии в начинавшемся еще только обострении отношений с северянами в связи с президентскими выборами. С другой стороны, W . Н. Seward находил необходимым тогда же в публичных выступлениях предостерегать южан против иностранной провокации, а британское правительство — против вмешательства во внутренние американские дела. С начала 1861 г. английский посланник, лорд Лайонс, вместе с французским, Мерсье, энергично пропагандировали на севере принятие медиации Англии, Франции и России (как бесспорно бескорыстной стороны, участие которой в этом деле, по убеждению Пальмерстона, только и могло бы склонить северян к этому исходу). Английское правительство считало — так же, как и Лайонс, что принятие северянами этого предложения обеспечило бы окончательное отделение Юга от Севера. Таково же было однако мнение и вашингтонского правительства. Сьюард разоблачал эту англо-французскую интригу, как замаскированную интервенцию, вследствие чего Лайонс и писал о нем в Лондон, как о самом вредном и опасном человеке в составе федерального правительства, и Пальмерстон, разъяренный разоблачениями своей игры, писал Расселу, что «совсем не невероятно, что по своему дурацкому и близорукому высокомерию и самодовольству или же из политического расчета г. Сьюард доведет дело до конфликта с нами.4 В Лондоне подготовлялась почва для концентрации военных сил в тылу северян пущенными в ход сообщениями об опасности, будто бы угрожающей со стороны северян Канаде. В действительности, дело было в том, что английское правительство опасалось упустить счастливую возможность осуществить свою программу в отношении Сев. Америки. Программу эту, — с тою же ясностью, как и русскую, — Пальмерстон определил в письме к Расселу: «В высшей степени вероятно, что Север окажется не в состоянии подчинить себе Юг; пет никакого сомнения в том, что если Союз Южных Штатов сделается независимым государством, он представит ценный и обширный рынок для британских мануфактуристов».5 Он ожидал лишь первых реши тельных успехов южан, чтобы признать «Южный Союз». И когда вашингтонский кабинет (28 февраля) попытался получить от лондонского опровержение надежд южан на признание Англией их правительства, Рассел дважды заявил Далласу (посланнику Соединенных Штатов в Лондоне), что английское правительство не может «выдать вечное обязательство в отношении своих действий при неизвестных будущих обстоятельствах». Ответ этот был опубликован в Вашингтоне и был, естественно, принят общественным мнением, как открыто враждебный шаг со стороны Британии.

Идентичность английской политики в отношении Соединенных Штатов и России сказалась ив той противоречивости ее, которая проистекала из опасений, возбуждавшихся в Лондоне собственным союзником, Наполеоном III. В Лондоне хотели при помощи Франции разъединить Россию и Соединенные Штаты, но не хотели предоставить Франции приобрести значительные выгоды от этого, при английской поддержке . Ввиду союзных отношений между Россией и Пруссией на почве польских дел (соглашение 8 февраля 1863 г.), военный конфликт с Россией повлек бы за собою (даже и без участия Австрии) столкновение между Францией и Пруссией. Участие Англии в такой войне на стороне Франции (даже и при участии Австрии на стороне Англии и Франции) считалось королевой Викторией и ее министрами величайшей катастрофой с точки зрения английских интересов. Пальмерстон был совершенно уверен, что «при нынешнем состоянии прусской армии… первое серьезное столкновение между нею и французской армией будет не менее гибельным для Пруссии, чем сражение при Иене».

Вот почему английская дипломатия, возбуждая поляков к отчаянной борьбе, лишала их, в то же время, действительной — не только своей, но и французской помощи. И поэтому Горчаков мог на обращение (от 2 марта 1863 г.) Росселя, с требованием для поляков конституции и амнистии дать твердый, уверенно-решительный ответ, а имп. Александр II 14 марта услышал от британского посла (лорда Нэпир) довольно неожиданно, что протестантская Великобритания, в сущности, не может стремиться к независимости католической и франкофильской Польши и что религиозные и материальные интересы Англии — каковы бы ни были полонофильские демонстрации для избирателей вигов, в том числе и Рассела, — соединяют ее в польском вопросе не столько с поляками, сколько с русским царем и прусским королем. Таким образом, Лондон, сообща с Парижем и Веной, готовил второе коллективное выступление в Петербурге на тему о польской конституции, амнистии и т.д., состоявшееся 17 апреля, и к этому же времени успел подготовить Петербург к еще более твердому, еще более уверенно-решительному ответу. В интересах ухудшения отношений между Францией и Россией трудно было бы избрать более верный путь.

Нечего и говорить, что английские союзники Наполеона III были озабочены его мексиканскими проектами не в меньшей степени, чем перспективой французских побед в Европе и пересмотра договоров 1815 г. Как бы соблазнительно ни было добиться распада Соединенных Штатов, но выгоды от этого вряд ли вознаградили бы усилия англичан, в случае полного осуществления французских вожделений в Мексике.

13 мая Нэпир писал в Лондон: «Восстание распространяется в надежде на иностранную интервенцию. Если английское правительство не предполагает воевать, пусть оно так и скажет и этим остановит потери людьми и бедствия, связанные с мятежом, который без поддержки [иностранной — Е. А.] не может быть успешным».

Лайонс мог бы написать то же самое, слово в слово, если бы был менее создан для той роли, которая па него была возложена, и если бы кровопролитие и страдания в Сев.

Америке внушали в Лондоне не более надежд и не менее опасений, чем кровопролитие страдания в восточной Европе. 27 июня состоялось последнее тройственное выступление ..в Петербурге, единственным результатом которого оказалось заявление России, что она согласна сговариваться по польскому вопросу лишь с соседствующими державами, Пруссией и Австрией. Переговоры вяло тянулись еще в продолжение нескольких месяцев. К концу октября 1863 г. военная опасность в Европе фактически миновала. Для ликвидации ее не могло быть более верного средства, чем предложение Наполеона разрешить спор при помощи европейской конференции, на которой польский вопрос обсуждался бы в связи со всеми европейскими делами, т. е. с договорами 1815 г. Горчаков с величайшей готовностью отозвался на это предложение, предвкушая пересмотр Парижского трактата 1856 г. С не меньшей горячностью английское правительство восстало против такого оборота дела. Таким образом решилась судьба поляков, и европейский мир был обеспечен.

Еще в тяжелое время Крымской войны, т. е. во время полной изоляции России, правительство и общественное мнение Соединенных Штатов занимали самую дружественную позицию в отношении России. Так, о готовившемся нападении англо -французского флота на дальневосточное русское побережье местные русские власти были своевременно предупреждены американским консулом в Гонолулу. Это дало возможность принять в Петропавловске меры, в результате которых небольшие русские силы успешно отбили нападение союзного флота, сбросив в море высаженный им десант. Эта русская победа вызвала в Соединенных Штатах всеобщее ликование.

События 1860—1861 гг. еще более укрепили дружественную связь между Североамериканской республикой и Российской империей. 9 января 1862 г. Горчаков поручил посланнику в Вашингтоне, барону Стёклю, выразить самые дружеские чувства русского императора американской нации, которая приобрела неоспоримое право «на уважение и благодарность всех правительств, заинтересованных в поддержании мира на морях и в преобладании принципов права над силою в международных отношениях».

Сьюард ответил 18 февраля 1862 г., по поручению президента, письмом на имя Стёкля, выражавшим такие же чувства вашингтонского правительства к «старинному беспристрастному и неизменному другу» и уверенность, что и в будущем «отношения, основанные на взаимном доверии и дружбе между республиканской властью на Западе и великой, деятельной и человеколюбивой монархией на Востоке, создадут новые солидные гарантии мира, порядка и свободы для всех народов».

Русский царь, а тем более его дипломатические советники, должны были разрешить очень трудную для них задачу — оправдать в глазах собственных и в глазах всех поборников абсолютизма в России дружескую политику в отношении республиканцев, г. е отчаяннейших, ужаснейших, с официальной русской точки зрения, революционеров. Ибо демократ-республиканец для тогдашней правящей России был чем-то неизмеримо более опасным и отвратительным, чем даже современные «экстремисты» для демократических правительств наших дней. Тем не менее, царская дипломатия сумела преодолеть это противоречие, проведя полное разграничение между североамериканской нацией, ее международно-политическим значением и положением, с одной стороны, и внутренним политическим строем ее, республиканским — в данный момент — правительством, с другой. Одним из наибольших успехов Стёкля в Петербурге была его депеша, которая постулировала это разграничение и, подавая надежды на падение в близком будущем республиканских учреждений в Сев. Америке, обосновывала в то же время возможность и необходимость дружбы царского правительства с правительством республиканским.

Обозревая историческое прошлое Соединенных Штатов, Стёкль в депеше этой (от 24 (12) февраля 1862 г., за № 10) сравнивает быстрый экономический рост их с упадком республиканских политических учреждений. В распаде Союза, в войне между Севером и Югом, он видит прямое доказательство банкротства этих учреждений. Экономический прогресс, по его мнению, совершался не благодаря республиканскому строю, а вопреки ему, несмотря на его существование. Единственные плоды его, — говорит русский дипломат, адресуясь непосредственно к Горчакову, а косвенно к самому царю, — это — демагогия, продажность, партийные интриги и борьба между собою честолюбивых политиканов. То, что спор между Севером и Югом не разрешился быстро и легко полюбовным соглашением, объясняется — если верить Стёклю — всецело демагогией республиканских честолюбцев и агитаторов в обоих лагерях.

«Опыт последних лет нам показал, — пишет далее русский дипломат,— как легко манипулировать всеобщим голосованием во всех странах и во всех направлениях. В Соединенных Штатах это учреждение ловко эксплуатировалось толпою политиканов, самого низкого разбора, которые средствами коррупции и потаканием страстям черни добились абсолютной свободы распоряжения выборами. Таким путем пришли к власти люди, которые управляют теперь страной. Конечно, среди них есть люди честные, на первое место я должен поставить президента Линкольна, но их слишком мало,, и они слишком слабы, чтобы противостоять авторитету всемогущих демагогов. Coбытия показали, на что способны эти люди. Исследуя причины, вызвавшие революцию [т. е. междоусобную войну. — Е. А.], нельзя не удивиться их ничтожеству.

Дело вовсе не идет об отмене рабства: по существу, вопрос был в том, чтобы установить, допустимо или недопустимо рабство на необитаемой почти территории Новой Мексики. Ничего не было легче, как придти к соглашению, но любители крайних мер, составлявшие подавляющее большинство конгресса, обязаны были своим политическим положением агитации, и только посредством агитации они могли удержать его за собою. Компромисс низверг бы их, потому они сделали все, чтобы не допустить его, и война разразилась».

За этим следует обвинение федерального правительства в неумелом, бесплодном израсходовании огромных ресурсов (600 тысяч солдат, 500—600 миллионов долларов) и выражается сомнение в том, что, при сохранении республиканского строя, Северу удастся, после подавления восстания, удержать Юг в повиновении.

«Демократический союзный парламент в 9—10 месяцев довел финансы страны до такого плачевного состояния, — заявляет дипломатический агент страны, едва выходившей из состояния полного финансового краха, чтобы очень скоро (в конце 70-х гг.) вновь вернуться в это состояние, — какое неизвестно ни одной из европейских стран, государственные долги которых накоплялись в течение не месяцев, а столетий».

«Революционеры и демагоги старого континента,— читаем далее,— всегда находили в американской демократии моральную поддержку и часто материальную помощь. С крушением демократической системы в Соединенных Штатах они теряют ныне одну из главных своих опор. В этом отношении американская революция [так называет автор разрыв между Севером и Югом. — Е. А.] будет, надо надеяться, спасительным уроком для европейских анархистов и фантазеров [пометка Александра II: «Я хотел бы этого, но сомневаюсь, чтобы это было так»] — однако, с другой стороны, дезорганизация Соединенных Штатов как державы, с нашей точки зрения, — прискорбное событие. Американская конфедерация была противовесом английскому могуществу, и в этом смысле существование ее являлось элементом мирового равновесия. Во всяком случае, американская нация слишком жизнеспособна, чтобы быть уничтоженной революционной бурей. Что погибло, так это — ультрарадикальная система».

На этот доклад Горчаков ответил 24 февраля (ст. ст.) 1862 г. живейшей благодарностью и полным одобрением опытности, осведомленности и проницательности Ст ё кля. Горчаков при этом выражал надежду, что, несмотря на все трудности, федеральное правительство выйдет из борьбы победителем, и напоминал, что официально русское правительство не знает никакого деления Союза на два лагеря, признает единый Союз, «который с сожалением мы видим ослабевшим, раскол которого вызвал бы у нас глубокое прискорбие. Мы советуем умеренность и примирение, но мы не признаем другого правительства в Соединенных Штатах, кроме вашингтонского».

Получив это письмо, Стёкль попросил Сьюарда сообщить ему для передачи Горчакову правительственную оценку положения. Сьюард в ответ вручил ему в копии извлечение из своей инструкции посланнику Соединенных Штатов в Париже, Дэйто н у. Последнему аналогичный запрос, но, конечно, в ином тоне и смысле, предъявлен был императором Наполеоном, который, указав на ущерб, причиняемый французской промышленности прекращением экспорта хлопка из южных штатов, спросил: «1) скоро ли надеется федеральное правительство получить возможность снять блокаду и 2) после открытия портов будут ли посылать в них свой хлопок южные плантаторы».

Ответная вашингтонская инструкция характеризовала подавляющее превосходство федеральных вооруженных сил па всех театрах военных действий, доказывала, что опасения, выраженные Наполеоном относительно будущего, лишены основания и с присущей Сьюарду энергией отмечала, что упорство южан «в сопротивлении правительству своей страны зависит от безосновательной веры их в иностранное вмешательство» и что «до тех пор, пока иностранная держава будет считать их воюющей стороной, они не перестанут надеяться на это вмешательство». Пересылая этот документ Горча кову (25 марта (6 апреля) 1862 г.), Стёкль комментировал его в смысле полного признания со своей стороны военного превосходства и неизбежного успеха северян, но в то же время сомневался в том, что крайнее ожесточение южан позволит, после победы над ними, легко и быстро вернуться к нормальному течению государственной жизни. При этом он жаловался на то, что политическая обстановка и полный разрыв сообщений с Югом держат его в «полной неизвестности относительно того, что там происходит», и вынуждают его пользоваться более чем сомнительными английскими и французскими источниками информации.

В октябре 1862 г. представителю Соединенных Штатов Бэйа рд-Тэйлору поручено было Сьюардом передать Горчакову для вручения царю собственноручное письмо президента. Передача эта ознаменовалась интересной беседой посланника с Горчаковым. Переписка вашингтонского правительства с его дипломатическими агентами в Петербурге , включая и октябрьские переговоры, была опубликована, по распоряжению конгресса, в ноябре — декабре 1862 г., а потому мы отметим здесь лишь вкратце важнейшие моменты упомянутой беседы.

«Ваше положение становится все хуже и хуже, — говорил Горчаков Тэйлору, — виды на сохранение союза — все более ухудшаются… Не можете ли вы найти почву для примирения раньше, чем силы ваши истощатся настолько, что вы потеряете на многие годы ваше положение в мире?»6

«Опасно не только ото, — продолжал Горчаков, — но и то, что ненависть, вла деющая обеими сторонами, все более и более усугубляет пропасть между ними. На дежда на их воссоединение все слабеет. Пусть ваше правительство знает, что раскол Союза, которого я опасаюсь, рассматривается Россией, как одна из величайших возможных катастроф». «Россия одна помогала вам с самого начала и будет помогать вам дальше. Мы очень и очень [подчеркнуто здесь и далее в подлиннике] хотим, чтобы были приняты какие-либо меры, чтобы найден был какой-либо путь к предотвращению раскола, который пока кажется неминуемым. За первым расколом последует второй; вы распадетесь на мелкие обломки».

Тэйлор ответил, что его правительство не может принять условий, на которых мятежники согласны вступить в переговоры. В ответ на это Горчаков воскликнул с величайшей серьезностью:

«Вы знаете чувства России к вам. Мы желаем более всего сохранения американ ского союза, как неделимой нации. Россия определила свою позицию и не будет ее менять. Нам будут сделаны предложения об интервенции, о присоединении России к какому-либо плану вмешательства. Россия ответит отказом на всякое предложение такого рода. Вы можете положиться на нас, мы не переменимся. Но мы убедительно советуем вам по кончить с вашими затруднениями. Я не могу найти слов, чтобы описать вам опасения, которые мы испытываем, — насколько велики они».

К этому времени — ко второй половине 1862 г. — относится упоминавшееся нами внешнее и кратковременное успокоение в Варшаве после прибытия туда наместника вел. кн. Константина Николаевича и ввиду выжидания результатов введения либерального режима. В Петербурге считали угрозу европейского вмешательства ослаблен ной. Многие историки полагали, что в связи с этим русское правительство допустило распыление своей тихоокеанской эскадры, адмирал которой сам ушел в южное полушарие 18 января 1863 г. Но против этого говорит то обстоятельство, что па случай войны России с Англией и Францией имелись в виду операции чисто крейсерского характера, допускавшие рассеивание действующих единиц в тихоокеанских водах. Рассылая суда своей эскадры в 1862 г., адмирал А. А. Попов предписывал уже им «тщательно знакомиться с колониями европейских морских держав, изучать их слабые стороны и постоянно быть настороже»…7

В начале мая 1863 г. Попов, вернувшись из южного полушария и находясь в Николаевске на Амуре, получил через Иркутск письмо управляющего морским министерством Н. К. Краббе, посланное из Петербурга с особым фельдъегерем еще 12 апреля (телеграф доведен был лишь до Омска). Краббе писал Попову; что международно-политическая обстановка, осложнившаяся вследствие мятежа в Польше, вызывает необходимость принять меры, необходимые для того, чтобы Попов мог «по получении известия об открытии военных действий» направить свои суда на уязвимые места неприятельских владений, а также для нанесения противникам вреда на торговых путях сообщения. Попов, один из образованнейших и лучших моряков старой России, писал по поводу этого предупреждения: «Если я буду иметь три-четыре недели времени, то с божией помощью надеюсь, в случае нужды, мы будем в состоянии сделать много вреда неприятелю, прежде нежели понадобится нас исключить из списков флота».8

Однако англичане имели в своих руках телеграф и почту. Следовательно, раньше, чем до отдельных русских судов дошло бы известие о начале войны, противники могли напасть на них в любом из китайских или японских портов, нейтралитет которых они не постеснялись бы, разумеется, нарушить. Поэтому русский адмирал остановился на Сан-Франциско как па наиболее выгодном пункте для сосредоточения эскадры и для скорейших и наиболее обеспеченных сношений с Петербургом.

«Я принял такое решение потому, — писал Попов управляющему морским министерством 3 августа уже из Шанхая, — что не имею здесь других указаний, кроме собственных своих соображений, которые мне говорят, что наши (дальневосточные)’ порты неудобны для сосредоточения, так как не представляют никаких способов ни для продовольствия эскадры, ни для необходимых исправлений. И, следовательно, в случае даже своевременного получения известия о войне, я вместо того, чтобы выбежать с полными запасами и совершенно исправными судами, отчего наиболее зависит успех наших действий, принужден буду выйти в море в таком состоянии, которое заставит нас искать не успехов, а пропитания, не борьбы с неприятелем, а широт, обещающих спокойное плавание. Кроме того, наши порты почтовых сообщений не имеют, а, следовательно, я должен буду держать одно из судов в Шанхае, откуда оно, наверное, не будет выпущено англичанами, потому что они, как я уже доносил, могут воспользоваться Бомбейскою почтою и телеграфом до Калькутты, а оттуда военными судами. Таким образом, англичане могут получить необходимые известия, по крайней мере, на две и даже на три недели ранее нас. Испанские, португальские и голландские колонии представляют нам не более удобные ручательства за успех нашей задачи. Республики Центральной и Южной Америки, разумеется, не осмелятся выгнать нас из своих портов, хотя они и наводнены поляками. Зато они, как и Мексика, не помешают ни французам, ни англичанам наблюдать за нашей эскадрой на своих рейдах. Таким образом, остаются С.-А. Соединенные Штаты, которым Англия и Франция надоели донельзя последними своими вмешательствами» .9

С октября 1863 г. русская тихоокеанская эскадра стояла в Сан-Франциско в готовности выйти в море в течение 24 часов, находясь в беспрерывной связи с атлантической эскадрой и с Петербургом через посланника в Вашингтоне. Помимо все еще ожидав шегося разрыва с Англией и Францией, перед русским адмиралом стояла трудная задача определить свое отношение к возможному нападению на город, оказывавший ему самое широкое гостеприимство, со стороны оборудованных, при помощи англичан, крейсеров южан, со знаменитой «Алабамой» во главе. На посланный поэтому поводу запрос Попов получил ответ лишь 1 (13) марта 1864 г., да и этот ответ оставлял ему достаточно простора для выбора образа действий, на основе его весьма широких полномочий.

«По имеющимся здесь сведениям, — писал Стёкль, — главное назначение южных корсаров — охота за судами в открытом море. Поэтому здесь не ожидают нападения их на береговые укрепления и не полагают, чтобы Сан-Франциско угрожала опасность. Действия корсаров в открытом море до нас не касаются, даже в случае нападения их на форты, обязанность вашего превосходительства соблюдать строгий нейтралитет. Значит, остается тот случай, если бы корсар, пройдя форты, угрожал самому городу. В том только случае, если он вообще возможен, вы имели бы право, единственно во имя человеколюбия, а не политики, употребить влияние ваше для предупреждения зла. Должно полагать, что представления ваши, при имеющихся в вашем распоряжении средствах, произведут желаемое действие, не прибегая к употреблению силы и не вовлекая таким образом нас в затруд нения, которые правительство наше желает всего более избежать».

Обратимся к атлантической эскадре10 контр-адмирала Лесовского, появившейся в сентябре 1863 г. в Нью-Йорке.

По инструкции Лесовскому, датированной 14 июля 1863 г. и впервые нами здесь публикуемой, «цель эскадры (см. § 3) состоит в том, чтобы, в случае предвидимой ныне войны с западными державами, действовать всеми возможными доступными ей сред ствами против наших противников, нанося посредством отдельных крейсеров наичувствительнейший вред и урон неприятельской торговле или делая нападения всей эскадрою на слабые и малозащищеиные места неприятельских колоний», — формулировка, совпадающая с инструкцией морского министерства контр-адмиралу Попову.

На сообщение Стёкля о предстоящем прибытии эскадры в Нью-Йорк У эллс, морской министр Соединенных Штатов, ответил 23 сентября, что «присутствие в наших водах эскадры, принадлежащей флоту его величества, может быть источником только радости и счастья для наших соотечественников», что все приспособления бруклинских верфей — в распоряжении Лесовского для всякого ремонта и что с радостью будет ему оказано всякое содействие во всем, чего он пожелает.

В цитированной выше статье «Морского сборника» упоминается письмо управляющего морским министерством к Лесовскому от 16 октября, в котором не без иронии со общается, что появление русской эскадры в Нью-Йорке «сильно встревожило осторожного посла нашего в Лондоне (бар. Бруннова), и депеша его, написанная под впечатлением злобных статей английских газет, произвела некоторое влияние на нашего вице- канцлера, который дружески упрекнул меня в том, что «цель снаряжения вашей эскадры не была сохранена в тайне». Ниже мы воспроизводим этот интересный исторический документ — депешу бар. Бруннова. Она показывает, в какой мере действия русских адмиралов не одобрялись влиятельнейшими советниками царя. Консервативные государственные деятели школы Нессельроде, виднейшим из которых оставался «Нестор русской дипломатии», бар. Брун нов, исходили из самой неблагоприятной оценки тех самых боевых русских сил, в которые, как мы видели, верили русские адмиралы, жаждавшие вступить в борьбу с неизмеримо более сильным, конечно, врагом, превосходно им известным однако по личному участию их в Крымской кампании. Александр II, признав основательными рассуждения бар. Бруннова, отказался все же сделать то; чего хотел «осторожный» и всегда стоявший за всемерную уступчивость по отношению к Англии лондонский посол, — отозвать эскадру из американских вод. Русским морякам даны были лишь инструкции соблюдать осторожность в своих публичных выступлениях во время бесчисленных торжеств, устраивавшихся в их честь. «Сердечно благодаря за оказанный им дружеский прием, — писал Горчаков Стёклю 10 октября (ст. ст.) 1863 г.,— мы хотим верить, что наши храбрые моряки воздержатся от выражений, угрожающих какой бы то ни было державе».

В инструкции Стёклю от 14 октября Горчаков высказывал уже мнение, что британское правительство отказывается от плана признать южные штаты, т. е. пойти на разрыв с вашингтонским правительством. «Америка стала крупным фактором в мировой политике, — писал в этом письме Горчаков, — наши отношения с Соединенными Штатами приобретают все большую важность с каждым днем. Мы можем только поздравить себя с позицией, занятой нами с самого начала кризиса, через который они проходят. Горячее, чем когда-либо, желаем, чтобы они скорее вышли на путь воссоединения и даже укрепления их союза. В этом — основа их политической силы, а для нас — незаменимый элемент мирового равновесия».

В это же время появилась мысль о заключении политического союза между Россией и Соединенными Штатами. Определяя свое отношение к ней,— официального оформления она не получила, — Горчаков писал барону Стёклю, что заключение такого союза ничего не изменило «бы в существующем положении, — «так как союз этот фактически существует на основе общности интересов и политических традиций» (депеша Стёклю от 10 октября 1863 г.. с пометой Александра II: «Очень хорошо»).

Таким образом, отправка русских эскадр в Сан-Франциско и Нью-Йорк вовсе не имела (и не могла, конечно, иметь) целью, как предполагает упомянутый в начале этой статьи североамериканский писатель, удалить русские военные суда в Америку для их спасения от неприятеля. Целью было поставить ее в условия, наиболее благоприятные для открытия военных действий с максимальной энергией и продуктивностью против Англии и Франции. Основным из этих условий считалась, как мы видели, политическая; солидарность России и Соединенных Штатов. Русские моряки несколько опередили в этом случае русскую дипломатию, у которой однако же создалась (так же, как у североамериканской) совершенно четкая и твердая концепция этой солидарности, нисколько не затемненная непримиримыми противоречиями между существовавшими в то время в России и в Соединенных Штатах формами государственного строя.

Е. А. Адамов.

Примечания

1 Fr. L. Schumann, American Policy towards Russia since 1917, p. 19—20.
2 Phil. Guedalla, Palmerston, p. 360—361. Письмо Пальмерстона к Джону Расселу.
3 Сьюард—Дэйтону, 29 апреля 1863 г. Эта депеша была сообщена русскому двору, и ответом на нее послужило заявление Горчакова Клею 22 мая: «Федеральное правительство подало пример прямодушия и лояльности, от которого может только возрасти уважение, питаемое императором к американскому народу». Татищев, «Имп. Александр II», том I, стр. 449.
4 Palmerston, 427.
5 Ibid., 428.
6 Цитируем по извлечению из донесения Тэйлора Сьюарду от 29 октября 1862 г., присланному Стёклем Горчакову, при письме от 4 (16) декабря 1862 г.
7 См. документированную историю «Второй тихоокеанской эскадры» в статье, подписанной «А. Беломор», в издававшемся русским морским генеральным штабом «Морском сборнике», т. CCCLXXXII 1, № 8 (август) за 1914 г., стр. 54—55 неофициального отдела. В июне 1862 г. вся эскадра Тихого океана состояла из 10 судов, 5 корветов, клиперов и 1 лодки сибирской флотилии.
8 «Морской сборник», т. CCCLXXXIV, № 10 (октябрь) за 1914 г., стр. 38—-39- неофициального отдела.
9 Там же, стр. 45.
10 Состав ее: 3 фрегата, 2 корвета и 1 клипер, — не считая клиперов, которые должны были присоединиться к ней позднее.

Текст: ©1930 Е.А. Адамов
Опубликовано: Красный Архив. 1930. Т. 1(38) C. 148-158
OCR: 2016 Северная Америка. Век девятнадцатый. Заметили опечатку? Выделите её и нажмите Ctrl + Enter

Адамов Е.А. «Соединённые Штаты в эпоху гражданской войны и Россия» (документы с предисловием)

Первая научная публикация следующих документов: инструкции Морского министерства контр-адмиралу С.С. Лесовскому по поводу отправки эскадры под его командованием к берегам Северной Америки; телеграммы посланника России в США Э.А. Стёкля послу России в Лондоне Ф.И. Бруннову о прибытии кораблей в Нью-Йорк; и депеши Бруннова в МИД, в которой дипломат выразил свои соображения по поводу нахождения эскадры вдали от России. Вступительная статья Е.А. Адамова