Приход в марте 1861 г. в Белый дом президента А. Линкольна не только вызвал полную смену правительства, но и привел к коренным Изменениям в составе дипломатических и консульских представителей США за границей. Если назначения Чарлза Френсиса Адамса в Лондон и Уильяма Льюиса Дейтона в Париж ни у кого не вызывали особых сомнений, то выбор Кассиуса Маркеллуса Клея на пост посланника в России не только озадачил современников, но оказался неожиданным даже для него самого.

Прежде всего, несколько слов о личности нового дипломата при царском дворе в С.-Петербурге. Клей родился в семье крупного плантатора-землевладельца в родовом имении "Уайтхолл" в штате Кентукки 19 октября 1810 г., учился в Йеле, где получил возможность услышать выступление знаменитого аболициониста У.Л. Гаррисона, которое перевернуло всю его жизнь. С того времени в глазах своих прежних друзей молодой Клей стал "смутьяном", активным сторонником освобождения негров-рабов (в частности, он освободил собственных рабов, оставив лишь некоторых из них в услужении семьи). В 1845 г. Клей начал издавать еженедельную антирабовладельческую газету "The True American", аналогичную гаррисоновской "Liberator". Это вызнало негодование прорабовладельчески настроенных жителей его родного штата, разгромивших редакцию газеты. Неоднократно подвергался нападению и сам Клей, причем однажды только чудо спасло молодого аболициониста (пуля угодила в охотничий нож, который висел у него на шее). Активно участвуя в политической борьбе, Клей сумел завоевать определенное признание в республиканской партии. На выборах 1860 г. он убедил своих сторонников поддержать в качестве кандидата в президенты Линкольна, жена которого была дочерью друга семьи Клея Роберта С. Тодда. Сам же Клей на конвенте партии немногим уступил Ганнибалу Хэмлину, ставшему кандидатом на пост вице-президента^[1].

В соответствии с утвердившейся со времен президентства Эндрю Джексона практикой Клей ожидал, что с приходом Линкольна в Белый дом он получит высокий пост. В газетах (New York Evening Post, New York World etc.), отрывки из которых приводятся в его мемуарах, прямо указывалось, что он должен стать военным министром. Его восторженные сторонники даже предсказывали, что это назначение будет наиболее популярным актом нового президента, так как имя Клея ассоциировалось с понятиями "свободной земли, свободы слова, свободы людей и свободы печати". В одной из резолюций, принятой сторонниками Клея в Нью-Йорке, указывалось, что в случае его назначения военным министром "Союз будет сохранен, восстание обезврежено, а изменники наказаны"^[2].

Военным министром Клей, однако, не стал. По политическим соображениям на этот пост был назначен Симон Камерон, который также претендовал на президентский пост и в итоге обеспечил Линкольну на республиканском конвенте поддержку делегатов от Пенсильвании. Помешали Клею и его антирабовладельческие взгляды. "Мне сказали, - откровенно заметил Линкольн в беседе с расстроенным Клеем, - что Ваше назначение военным министром стало бы рассматриваться как объявление войны Югу". Поскольку все места в кабинете были уже распределены, Клей выразил готовность отправиться посланником в Лондон или Париж. Линкольн, однако, сообщил, что государственный секретарь уже наметил на эти посты соответственно Ч.Ф. Адамса и У.Л. Дэйтона^[3]. Третьим по значению считался пост посланника в Мадриде. Но и в этом случае Клея постигла неудача: необходимо было пристроить на дипломатический пост в Европе Карла Шурца, и Клей получил телеграмму от М. Блэра, в которой тот советовал вместо Испании поехать в Россию (понятно, что для царской столицы Шурц как политический беженец был persona non grata)^[4].

Клей согласился, но при этом в письме к Линкольну просил президента использовать свое влияние, чтобы увеличить жалованье посланника в России до 17 500 долл., т.е. столько же, сколько получали американские посланники в Лондоне и Париже. Клей ссылался при этом, что Россия - держава, равная Англии и Франции, а С.-Петербург - "самый дорогой двор в Европе". Кроме того, "необходимо было нанять частного секретаря, говорившего по-французски"^[5].

Вслед за этим Клей немедленно выехал в Вашингтон, где имел возможность встретиться с рядом влиятельных членов республиканской партии, в частности с сенатором Эд. Бейкером (Орегон), который спросил его о возможности назначения в Россию. "Ну что же, Россия великая и молодая страна и должна играть большую роль в этом огромном кризисе. Я туда отправлюсь, - ответил Клей, и дальнейшие события развивались уже мгновенно. "Хорошо. Берите свою шляпу, и мы немедленно пойдем к президенту", - без лишних церемоний сказал сенатор. Войдя в Белый дом, Бейкер сразу же сообщил президенту, что Клей "согласен принять русскую миссию". Линкольн поднялся с кресла, взял Клея за руку и сказал: "Клей, я благодарю Вас, Вы освободили меня от большого затруднения"^[6].

Все остальное было делом техники. Не без некоторых колебаний сенат по просьбе президента утвердил кандидатуру нового посланника в С.-Петербурге, но жалованье оставил прежним - 12 тыс. долл. в год, не считая затрат на дорогу и ожидание инструкций. Клей еще долго продолжал настаивать на повышении своего оклада, ссылаясь на то, что в Россию с ним отправились жена, пятеро детей, няня (т.е. всего 8 человек) и что он вынужден нанять частного секретаря, который знает французский язык, но успеха не добился^[7].

Вспоминая позднее о назначении в Россию, Клей писал, что государственный секретарь Сьюард встретил его "чрезвычайно холодно" и "не дал ему никаких инструкций, кроме обычных полномочий, которые удостоверяли его назначение"^[8]. По всей видимости, память изменила Клею, и он спутал свое второе назначение в С.-Петербург в 1863 г. с первым в 1861 г. Во всяком случае, если Сьюард и недолюбливал Клея за радикализм, а особенно за позицию во время президентской кампании 1860 г., то всеми необходимыми инструкциями для успешного выполнения русской миссии государственный секретарь, хотя и с большим опозданием, его снабдил. Можно даже сказать, что именно Клею были даны наиболее пространные и обстоятельные наставления, раскрывающие всю систему политики правительства США в отношении России и основные цели, которых новый посланник должен добиваться. Точнее, это была даже серия инструкций, архивные экземпляры которых сохранились в Вашингтоне среди бумаг государственного департамента (отпуски) и американского посольства в С.-Петербурге (подлинники).

Первый документ, подготовленный Сьюардом еще  11  апреля 1861 г., действительно был формальным и представлял собой сопроводительное письмо с перечислением официальных материалов, направлявшихся Клею в связи с его назначением "чрезвычайным посланником и полномочным министром Соединенных Штатов в России": 1) полномочия, 2) верительная грамота, оригинал которой надлежало вручить императору, 3) документ о получении денег у американских банкиров в Лондоне, 4) печатное собрание инструкций государственного департамента дипломатическим представителям США за границей, 5) список дипломатических представителей, консулов и агентов США в иностранных государствах, 6) паспорта для Клея и сопровождавших его лиц.

Государственный секретарь здесь же оговорил, что годовое жалованье посланника в соответствии с законодательством устанавливалось в размере 12 тыс. долл., и обращал внимание на то, что в его обязанности входит защита интересов американских граждан в их отношениях с русским правительством^[9].

Вместе с тем уже второй документ, датируемый 24 апреля 1861 г. представлял собой подробные инструкции, в которых Клей (а одновременно также американские дипломатические представители в Париже и Лондоне) извещался о согласии США присоединиться к Парижской декларации от 16 апреля 1856 г. по морскому праву^[10]. Основное содержание этой декларации сводилось к следующему:

"1. Каперство отныне навсегда отменяется. 2. Нейтральный флаг покрывает неприятельский груз за исключением военной контрабанды, 3. Нейтральный груз, за исключением военной контрабанды, не подлежит захвату под неприятельским флагом. 4. Блокада, чтобы быть обязательной, должна быть действенной, то есть поддержанной достаточной силой для действительного воспрепятствования доступа к неприятельскому берегу"^[11].

Как известно, в свое время (весной 1856 г.) Соединенные Штаты были приглашены присоединиться к Парижской декларации, но американцы полагали, что отказ от каперства выгоден в первую очередь сильной военно-морской державе (т.е. Англии), и предложили дополнить первую статью декларации следующими словами (так называемая "поправка Марси"): "Частная собственность подданных или граждан воюющей стороны в открытом море должна быть освобождена от захватов государственными вооруженными кораблями другой воюющей стороны за исключением случаев военной контрабанды"^[12].

Хотя Россия сразу же согласилась поддержать "поправку Марси" оппозиция Лондона воспрепятствовала ее включению в кодекс морского права.

Теперь, в связи с началом гражданской войны федеральному правительству пришлось пожалеть об отсутствии американской подписи под Парижской декларацией. Уже 17 апреля 1861 г. президент мятежной Конфедерации Джефферсон Дэвис издал прокламацию о выдаче документов на каперство, а два дня спустя - Линкольн о блокаде южных портов^[13].

Теперь для самих Соединенных Штатов стало очень важным, чтобы каперы южан были на основе международного морского права признаны пиратами, и они уже не настаивали на обязательном включении "поправки Марси". В прилагаемом к инструкции Клею тексте морской конвенции перечислялись все пункты Парижской декларации, включая первый (каперство отныне навсегда отменяется) без каких-либо поправок и изменений^[14].

Наконец, главные инструкции, определявшие задачи миссии Клея в Россию (док. № 3), были подписаны 6 мая и так же, как и инструкции о присоединении к Парижской декларации, опубликованы в "Foreign Relations" за 1861 г.^[15] Уже по своему объему (16 страниц), как и по содержанию, этот документ явно выделялся на фоне сравнительно небольших, а главное - довольно формальных депеш, которыми Вашингтон обычно обменивался с дипломатическими представителями США в России. На этот раз новый глава иностранного ведомства решил изложить всю систему американской политики. "Нации, - по словам Сьюарда, - как и индивидуумы, нуждаются в трех важнейших вещах: во-первых, в свободе, во-вторых, в благосостоянии и, в-третьих, в друзьях". Благодаря смелости и предприимчивости США рано приобрели две первые. Завоевать друзей, однако, несмотря на очевидную умеренность, быстро не удалось. "Исключение составляет Россия. Эта держава рано стала нашим другом и всегда оставалась им". Объясняя дружественные отношения между столь отдаленными и несхожими между собой державами, Сьюард следовал идеям, развивавшимся в свое время в известной книге Алексиса де Токвиля, с которой он, по всей видимости, был знаком.

"Россия, подобно Соединенным Штатам, представляет собой улучшающуюся и расширяющуюся империю (an improving and expanding empire). Ее путь лежит на Восток, а путь США - на Запад. Поэтому между этими двумя странами никогда не возникнет соперничества или конфликта. Каждая несет цивилизацию в новые районы, куда она вступает, и каждая временами встречает сопротивление государств, завидующих ее процветанию или обеспокоенных ее расширением". Исходя из этого, Сьюард приходил к заключению, что Россия и США могут оставаться "добрыми друзьями до того времени, пока обе, пройдя половину земного шара в противоположных направлениях, встретятся и обменяются приветствиями в районе, где впервые зародилась цивилизация и где, много веков спустя, она оказалась беспомощной и спящей в летаргическом сне".

После столь возвышенного вступления, отражавшего давние геополитические воззрения главы государственного департамента, Сьюард поручал Клею "подтвердить и укрепить" между Россией и США традиционные узы "благожелательности и дружбы". Министр просил особо заверить Александра II в том, "что президент и народ Соединенных Штатов с восхищением и симпатией следят за великими и гуманными усилиями, какие он недавно приложил, для материального и морального прогресса своей империи, распространяя телеграф, железные дороги и устраняя недостатки, присущие рабству (disabilities of slavery)"^[16].

Сьюард специально вменял в обязанность Клею выяснить, каковы возможности "ускорения медленного развития торговли между двумя странами и увеличения ее объема. Россия может получать от нас хлопок и табак в гораздо больших размерах, чем мы посылаем сейчас". В обмен США могли бы получать из России "в возрастающем объеме пеньку, лен, сало и другие товары".

Заботил Сьюарда и вопрос о свободе передвижения американских граждан по территории Российской империи: "Русский, высадившись в Нью-Йорке, может пересечь этот западный континент, ни разу не предъявив паспорта. Почему бы России не ответить нам таким же гостеприимством, и американец, сойдя с корабля, мог бы пересечь восточный континент без каких-либо вопросов. Ведь американец за границей такой же пропагандист, как русский, и пока Россия проводит общую политику нынешнего царствования, ей нечего опасаться американских влияний". Вместе с тем Россия, по мнению государственного секретаря, проявляла излишний либерализм в отношении американских изобретателей, инженеров и механиков. "Норовистые авантюристы слишком часто злоупотребляют щедрым покровительством", и Клею поручалось подумать об исправлении этого зла, например путем "свободного обмена газетами и научными журналами".

Основная часть инструкции посвящена подробному изложению причин "революции" - отделению южных штатов и началу гражданской войны. Сьюард, как и многие другие политики США, знал, что главная причина сецессии - борьба за сохранение рабства. Цель южан "создать государство, основанное на убеждении, что африканское рабство - это необходимое, справедливое, мудрое и благое дело и что оно может и должно распространиться на центральную часть Американского континента и на острова без ограничения или сопротивления любой ценой, вплоть до принесения в жертву благосостояния и счастья человечества (human race)". Благодаря возраставшему спросу на хлопок на протяжении ряда десятилетий сторонники рабовладения приобретали все больше влияния, угрожая отделением и распадом Союза, что, естественно, рассматривалось гибельным для безопасности и процветания американского народа. В результате государственные деятели, конгресс и судебные органы постоянно шли на компромисс с рабовладельцами, потакая их требованиям и интересам, "несмотря на постоянно растущее народное понимание справедливости, долга и патриотизма, пока наконец все законные барьеры против распространения рабства так или иначе не были ниспровергнуты".

Даже тогда, когда сецессия уже началась, американцы, по словам Сьюарда, не могли поверить в то, что "революция - столь ненужная, столь противоестественная и столь роковая - затеяна всерьез. Они видели, что она неуклонно развивается, но были обмануты призывами примирителей, предлагавших немедленно предотвратить распад Союза и избежать бедствия гражданской войны". Между тем правительство США, по признанию государственного секретаря, "было временно деморализовано присутствием преобладающего числа заговорщиков в администрации, конгрессе, армии, во флоте и в прочих государственных учреждениях". И только тогда, когда стало ясно, "что на меньшее, чем ниспровержение федеральной республики, мятежники не пойдут и что терпимость и умеренность к ним правительства используется с целью подготовки кровопролитной и разрушительной войны, лояльность народа неожиданно пробудилась; правительство, поддержанное народным энтузиазмом и энергией, пустило в ход всю необходимую силу; революция сразу же была сдержана, и теперь больше не остается сомнений, что она будет быстро и эффективно подавлена".

Хотя прогноз Сьюарда был, конечно, излишне оптимистичен, в то время в Вашингтоне мало кто мог предположить, что кровавая бойня затянется на долгие четыре года. Что же касается анализа событий, приведших к началу гражданской войны, то здесь государственному секретарю нельзя отказать в завидной проницательности. Поручая Клею подробно информировать русское правительство о ситуации в Соединенных Штатах, Сьюард не скрывал беспокойства деятельностью агентов Южной конфедерации, стремившихся заручиться поддержкой Европы. На протяжении почти 40 лет - до 4 марта 1861 г. - «партия мятежников" господствовала в правительстве США. "У нее есть знакомые и друзья в высших сферах... Бывший посланник в России (речь идет о Фрэнсисе Пиккенсе. - Н.Б.) после возвращения стал... губернатором Южной Каролины в момент, когда этот штат принимал акт, провозглашавший данную революцию".

Особый интерес представляют соображения Сьюарда, если сецессия южных штатов окажется успешной. В этом случае ответ представлялся ему очевидным: первым результатом стало бы "разделение этой великой, до сих пор миролюбивой и счастливой страны на две враждебные и воинственные республики. Позднее - распад каждой из этих двух республик на неопределенное число мелких, враждующих и воюющих друг с другом государств. Местная подозрительность, непрерывно возбуждаемая, рано или поздно осложнится ужасами войны рабов, которая приведет к опустошению всей страны. В итоге наступит военный деспотизм, который навяжет мир там, где свободное правительство потерпело полную и непоправимую неудачу"^[17].

Не очень рассчитывая, что эта трагическая картина события в Северной Америке произведет должное впечатление на европейских политиков, государственный секретарь сослался и на более привычные аргументы о нарушении в мире баланса сил. "Международное равновесие, поддерживаемое этой республикой с одной стороны и европейской системой на другом континенте, будет утрачено и войны европейских стран за господство в нашем полушарии и на море, что составляло главное содержание мировой истории в XVIII в., вновь возобновятся. Прогресс свободы и цивилизации, начатый в настоящее время так успешно, будет остановлен, и надежды человечества, порожденные в нынешнем столетии, будут обмануты и отложены на неопределенный срок".

Учитывая все эти соображения, в самом конце своих инструкций Сьюард поставил самый важный вопрос: "В чем нуждается и чего ожидает президент от российского императора?". "От этого государя ожидают, - отмечал Сьюард, - что он будет делать то же самое, что делает американское правительство в отношении России и других стран. Оно воздерживается от всякого вмешательства в их политические дела и ожидает такой же справедливой и благородной сдержанности в ответ. Оно слишком высоко уважает себя, чтобы просить большего, и обладает слишком сильным чувством своих прав, чтобы согласиться на меньшее". Иными словами, США добивались полного невмешательства в их внутренние дела и хотели, чтобы Россия не поддерживала мятежные штаты и продолжала признавать законным только федеральное правительство.

Наконец в конце мая государственный секретарь сообщил Клею, что США отдали приказ "своим сухопутным и морским силам подавить мятеж и установить блокаду портов, захваченных восставшими". В свою очередь, Клей уполномочивался заверить русское правительство, что "это неприятное беспокойство" долго не продлится и "после восстановления согласия Союз станет еще сильнее, чем прежде"^[18].

В то время как Сьюард составлял в Вашингтоне детальные инструкции, Клей с домочадцами был уже в пути^[19]. Еще 1 мая он отправился из Бостона в Ливерпуль на пароходе "Ниагара", где находился и новый посланник в Англии Ч.Ф. Адамс. Отношения между ними сразу же не сложились, и во время путешествия они почти не разговаривали: Адамс считался "добрым другом" Сьюарда, а Клей рассматривал государственного секретаря как "открытого врага". К тому же Клея не оставляли сомнения в правильности своего выбора. «Я думаю, что у меня военный талант... - писал он с борта "Ниагары" Линкольну. - Возьмите меня генералом на действительную службу... и я вернусь домой, как только мне дадут знать об этом»^[20]. Самоуверенности у Клея, как видно, было более чем достаточно, и, оказавшись в Англии, он не замедлил откровенно побеседовать о событиях в Америке с членами парламента, а также с лордом Пальмерстоном и написал в газету "Таймс" письмо, в котором развивал антирабовладельческие принципы.

Естественно, что Ч.Ф. Адамс был уязвлен вмешательством в сферу своей деятельности, но Клей не видел причин для недовольства, "поскольку все письмо было весьма дружественным и комплиментарным для британцев". Но если это письмо очень понравилось Джону Брайту, то английский кабинет принял его без особого восторга.

Гораздо более благоприятным, по мнению Клея, было отношение к федеральному Союзу со стороны правительства Франции. Клей полагал, что Наполеон III весьма расположен к США, однако и в Париже и в Лондоне предпочитал обращаться к народу через голову правительства. "Моя цель состояла в том, чтобы заручиться поддержкой народа, поскольку, как и в Англии, монархические круги естественно настроены против нас"^[21].

К счастью, в России радикальный и экстравагантный республиканец круто изменил тактику и уже не пытался апеллировать к народу. Когда 3 июня посланник прибыл в С.-Петербург, то не застал в столице ни Александра II, ни Горчакова. Поэтому Джон Апплетон смог представить Клея только товарищу министра иностранных дел И. Толстому, который, тем не менее, оказал посланнику "самый сердечный прием" и заверил в "продолжающемся чувстве дружбы к Союзу со стороны России". Кроме того, Толстой выразил надежду, что "Конфедерация не рискнет учредить в России посольство". Уже на основании этой сугубо протокольной встречи нетерпеливый кентуккиец поспешил сообщить, "что французский и русский императоры расположены к нашему Союзу и, если Англия, к несчастью, обратится против, станут нашими верными друзьями"^[22].

Более важными оказались, естественно, встречи с Горчаковым и Александром П, когда новый посланник официально вручил императору верительную грамоту. Уже на первой встрече, состоявшейся 16 (28) июня, Горчаков, одетый в "строгий европейский (коспомолитический) костюм", стремился произвести особое впечатление на "западных варваров" и принял кентуккийца наедине, усадил его в кресло и беседовал "на очень хорошем американском" (именно это слово счел необходимым употребить посланник в донесении в Вашингтон). Выразив сожаление по поводу возникших в Соединенных Штатах "неурядиц", министр заверил Клея в традиционной верности России и выразил надежду на "быстрый успех Союза". В свою очередь, посланник подчеркнул, что восстание рабовладельцев произошло потому, что благодаря прогрессу цивилизации "мы больше не позволим нашему правительству быть защитником рабства"^[23].

Встреча с императором состоялась 2 (14) июля в Петергофе, куда посланник США приехал в сопровождении своих секретарей - Грина Клея, Уильяма Гудлоу и Т. Уильямса. Помимо ставших уже традиционными дружественных заверений, беседа Александра II с Клеем примечательна прямым сопоставлением отмены крепостничества в России с движением против рабства в США. "Президент Соединенных Штатов и американский народ, - заявил Клей, - с глубокой симпатией и восхищением следят за великими реформами" в Российской империи. "Создавая средний класс", - заметил он далее, - Александр II увеличил силу России "в большей мере", чем это удалось Петру Великому путем "консолидации и расширения". В результате успеха Александр II станет в глазах западных стран даже выше своего великого предшественника. Император был явно польщен подобной оценкой и заметил, что, помимо традиционных дружественных отношений, обе страны теперь "связаны взаимной симпатией в общем деле освобождения"^[24].

Если в начале беседы Александр П говорил по-русски, (Горчаков переводил), то затем царь перешел на английский. Он, в частности, поинтересовался мнением Клея относительно возможного вмешательства Англии и был доволен пренебрежением американца к "старому Джону Буллю". В общем, собеседники (радикальный республиканец и самодержавный монарх) явно понравились друг другу. Император произвел впечатление не только своими европейскими манерами и импозантной наружностью. "Я не сомневаюсь, - приходил к заключению Клей, - что он является действительным двигателем (подчеркнуто в донесении) в этом великом проекте освобождения своих крепостных"^[25].